Маэстро, точите лопату! - Александр Юрьевич Моралевич

— Эй, — сказал мне в новокузнецкой закусочной нетрезвый гигант. — Не узнаешь? Павел я, Черный Лебедь! Завтра отбываю в поля. Часовая артель подрядила, оклад мастера дали. А ты от кого?

— От «Крокодила».

— Хоть сорвал с них чего?

— Да не особо: сто сорок. А ты каждый год все ездишь, не отпала потребность в тебе? Гляди, сколько лет…

— Какое! — приосанился Паша. — Я кругом нарасхват. Я аж и водки больше не пью — коньяки! А что? Дельного работягу с города кто отпустит в колхоз? Его не отпустят, он план да качество давит. Значит, только и есть поклону, что мне. Фигура я. Ценный. Пойду лопату точить. Нынче уж со своей лопатой ездить положено, колхоз не дает.

И мы поехали вместе, слились.

Чудная осень баюкала картофельные равнины Урала. Неблесткая луна освещала пути. Белый палаточный городок маячил вдали. У костра сидел пожилой человек с напильником и печально смотрел на груду лопат.

И как был неправ безобразный Паша! Он плел что-то плохое про город, но город посылал на уборочную кампанию тысячи лучших людей. Это их палатки белели окрест. А печальный человек с напильником был машинистом. Не подставным каким-либо лицом с зарплатою машиниста, а настоящим локомотивщиком, орденоносцем.

— Двести человек нас тут из депо, — сказал он. — А в депо перевозки к чертям летят.

— А там кто, там, дальше?

— «Металлург» в той стороне, совхоз. У них всегда копают литейщики с Кузнецкого комбината, вот и совхозу название — «Металлург». Литейщики да сталеплавильщики. А в той стороне — Ильинский совхоз, копает научный институт ВостНИГРИ. Уж второй день, как приехали, а все по вечерам песни поют. Несгибаемые, видимо, люди.

— А что же техника, комбайны, копалки?

— По телевизору это, товарищ. В практику не вошло. Тут ходил к ученым солью одалживаться, так один кандидат наук пояснил. Говорит, есть для картошки машина, изобрел человек. А как стал ее оформлять, ему говорят: нет. Мол, не сможет работать такая машина. Тогда изобретатель нацелился хоть приоритет получить, а ему все равно говорят: нет, и приоритета вы не получите, потому что такие машины давно уж работают в Англии.

Луна катилась к рассвету. Оттуда, где разбили свой стан несгибаемые ученые, слышалась песня.

— Хорошо поют, — сказал я у дальних костров, набиваясь на разговор. — Что значит наука!

— Запоешь! — с ненавистью сказал товарищ руководящего вида. — Тут запоешь!

И вдруг запевала в момент как-то охнул, зажался, будто простреленный, выбежал из освещенного костром круга и с шумом канул в кустах. Хор рассыпался и тоже помчался.

— Животами страдаем, — угрюмо сказал товарищ руководящего вида. — Совхоз вот не кормит и воды в этом году не дает. А с налаженного питания как сползли, нажевались из кулака сухомятки, всех и скрутило. Старичок еще, гад, пришел, местный ведун. «Знаю, — говорит, — что у вас животами страдают. Так вот, травки целебной не купите ли? Хорошая травка, слабит, не пробуждая!» Мы той самой травки и приняли. А она и вправду: «не пробуждая». Теперь ночь напролет поем, боимся заснуть. Поем да лопаты точим. Заикнулись про технику, так ихний бригадир говорит: «Много вы понимаете, городские, с носу да в рот. Лопатой копайте, а то справок не дам!»

— Справки, значит, остались?

— Остались. Ты приехал как шеф, доброволец, а попал головой в силки. И пугает тебя совхоз: ну, только попробуй, шеф, нам не угодить, не потрафить — о проделанной работе справок не выдадим. И что? Помыкают. На завод ведь без справок не сунешься, сразу выговорами обвешают. Ну, пора выходить, вон и Шишкин, ответорганизатор бежит.

И они вышли в попе, сотни рабочих высшей квалификации, технологи, инженеры, неподставные маэстро. Батальное сверкание вспыхивало на кромках лопат.

— Вот, — сказал ответорганизатор Шишкин. — На заводе я начальник отдела труда и зарплаты. Мы долго воспитывались в духе: «Что мы, жадные, что ли?» А пора нам учиться быть жадными. Позвольте я скалькулирую. Сначала нас, добровольцев, запугивают: «Копай лучше, а то справок не будет!» Потом идут дальше: «Эй, горожане, где ваши машины? Гоните машины, не то справок не будет!» Приходится нанимать машины, по уши садиться в расход. И тут же: «А грузить машины кто будет? Ну-ка, грузить, а то справок не будет!» Грузим. И заметьте, при этом совхоз обязательно принимает позу кормильца.

Но если по справедливости? Убираем мы картошку в совхозе, так ты, совхоз, накорми людей! Не кормит. Дай молока парного заводскому детсаду! Не дает. Дай свежих продуктов в заводской санаторий! Нет.

Все здравые связи нарушены. А поскольку известно, что на будущий год шефы снова приедут, сделают все руками, то и техника полей не растет. Техника — хлопоты, пусть горожанин ковыряет лопатой.

А лопата — это сотни тысяч человеко-часов, потерянных для производства. Нанимать бы, конечно, Пашу Черного Лебедя, так нету в нужном количестве. И что должен делать в этих условиях начцеха наш Иванов? 410 человек работает в цехе. 310 из них вывозит Иванов на уборку. Ясно, техники не дают, идет копка ручная. Люди стараются, а в срок не осилить. Что Иванову? Выговор. Резко. В приказе.

А там уж ему зреет выговор за перебои с цеховой квартальной программой: работали плохо, в полях находились.

И директору зреет взбучка от главка: невыполнение заводом того да сего Уборка уборкой, а продукция пусть не хромает!

Тяжела доля заводского директора! Зря он будет в главке ерзать на стульях и стучать манжетами, доказывая, что вот же, посудите: мы делаем буровые машины, но было бы странным, начни мы требовать, чтобы эти машины приезжали собирать к нам шахтеры.

Не поможет директору убедительный довод. Директору всадят выговор.

Главку же выговор даст министерство.

И министерству даст нахлобучку Госплан: за лихорадки, убытки, авралы, топтание на месте.

И все пойдет дальше по кругу.

Хотя самое время рассмотреть Госплану один непрофильный вопрос — про любовь. Какой в наших новых условиях должна быть любовь между городом и деревней и как им оформить свои отношения

КОМБИНАТ БЕЗ ВЫВЕСКИ

Растеряв трудовой стаж на обширных европейских равнинах, Грязный Яня (в миру Яков Андреич Авраменко) прибыл на склоне лет в город Инчу.

В милиции он запустил руку в карман, вынул бутерброд, обернутый бумагой, бутерброд съел, а бумагу отдал на прописку. Это было метрическое свидетельство.

Прописку ему разрешили, но при этом строго осведомились:

— Ты зачем, брат, в округе всех скворцов поедаешь? Больше не делай!

— Да ладно, — сказал