Как воспитать монстра. Исповедь отца серийного убийцы - Дамер Лайонел

сравнению с той работой, которой я занимался раньше. Хотя мне нравилось работать со студентами, лаборатория предлагала разные задачи, и вскоре я начал думать о ней как о месте, где я действительно преуспел. В лаборатории железные законы науки управляли хаотичным миром действий и реакций. В мире в целом, и особенно в том, что касается моих отношений с Джойс, все было гораздо более зыбким и сложным. В семье я часто переставал понимать, что я должен делать в данный конкретный момент. С другой стороны, в лаборатории я чувствовал себя в безопасности и мог быть уверен в своих суждениях и в своем опыте. Вне ее стен я чувствовал себя гораздо менее уверенным в себе, гораздо менее способным правильно воспринимать вещи. В результате я остался в лаборатории не только потому, что там было много работы, но и потому, что я чувствовал облегчение и комфорт от того факта, что я мог адекватно понимать, что там происходило, что я понимал законы, которые управляли вещами.

Тем временем Джойс оставалась дома, в Пэммел-Корт. Когда мы въезжали, дом был в паршивом состоянии, и Джойс с негодованием взялась за уборку и чистку с гораздо большим рвением, чем она сама ожидала. И снова она оказалась запертой дома, в то время как я проводил свои дни, а теперь и большую часть ночей, за работой в лаборатории.

В результате ее эмоциональное состояние начало ухудшаться. Ее преследовал повторяющийся сон, в котором за ней постоянно гнался большой черный медведь. Иногда она кричала во сне. Время от времени я пытался успокоить ее, делая типичные предложения аналитического ума, рекомендуя ей немного пройтись или выпить стакан теплого молока, но никогда не переходил к реальному сновидению или корням, из которых оно возникло.

Как и следовало ожидать, наши споры становились все более жаркими, порой доходящими до рукоприкладства. Случалось, Джойс хватала кухонный нож и делала колющие движения. Тогда я уходил в другую комнату или вообще уходил из дома.

Но если у нас с Джойс были большие проблемы друг с другом, то у нас были проблемы и с Джеффом. Несколько раз за эти годы он болел, казалось каждую неделю. Он то и дело подхватывал ушные и горловые инфекции, из-за которых плакал по ночам. Снова и снова его возили в университетскую клинику на уколы, и через некоторое время его маленькие ягодицы покрылись комочками от уколов, и он начал набрасываться на медсестер и врачей.

Но были и хорошие времена, времена, когда Джефф был здоров, полон сил и веселья. Мы ходили на парады и фестивали, а в Эймсе был свой собственный небольшой зоопарк, который мы время от времени посещали. Я установил качели рядом с нашим домом и сделал песочницу, в которой Джефф мог играть, когда погода была такой, что он мог оставаться на улице.

Джефф оставался счастливым, жизнерадостным ребенком. Когда я приходил домой к ужину, он бросался ко мне на шею. Он был энергичным и экспрессивным, любил играть и слушать, как ему читают по вечерам. Теперь он играл с большими кубиками и катался на маленьком трехколесном велосипеде. Более того, он любил, когда я катал его на велосипеде, посадив его на хромированный руль.

Во время одной из таких поездок Джефф вдруг потребовал, чтобы я немедленно остановился. Он был очень взволнован, его глаза были очень широко раскрыты, когда он устремил их на что-то, чего я не мог разобрать.

Когда я остановил велосипед, он указал вперед и вправо.

– Папа, смотри, – сказал он, – посмотри на это.

На что? – спросил я, не понимая.

– Да вот же! – Джефф уже кричал.

Я присмотрелся повнимательнее в том направлении, куда он указал, и увидел небольшой холмик, который выглядел чуть больше комочка грязи. Когда я подошел ближе, то увидел, что это был ночной ястреб, который выпал из своего гнезда и теперь беспомощно лежал на твердом тротуаре. Мы припарковали мотоцикл и подошли ближе. Сначала мы не знали, что делать, но по настоянию Джеффа я поднял его, и мы вместе отнесли домой. В течение следующих нескольких недель мы ухаживали за ним, кормили смесью молока и кукурузного сиропа, которую подавали с помощью детской бутылочки. Через некоторое время птица съела твердую пищу, хлеб и, наконец, маленькие кусочки гамбургера. Он становился все больше и больше, и в конце концов мы вынесли его на улицу, чтобы выпустить. Был ясный весенний день, и я до сих пор помню, каким зеленым все выглядело.

Я взял птицу в сложенную чашечкой ладонь, поднял ее в воздух, затем разжал ладонь и отпустил. Когда он расправил крылья и поднялся в воздух, мы, все мы – Джойс, Джефф и я – почувствовали чудесный восторг. Глаза Джеффа были широко раскрыты и блестели. Возможно, это был самый счастливый момент в его жизни.

Глава 2

Отцы и дети

Когда я был маленьким, у меня была навязчивая идея. Постепенно, с течением времени, я стал зацикливаться на огне, в некотором смысле, был загипнотизирован им. Был один старик, который жил всего в трех или четырех домах от дома моего детства. У него была деревянная нога, и он курил трубку. Когда он хотел выкурить свою трубку, он чиркал необходимой спичкой о свою деревянную ногу. В детстве я много раз видел, как он это делал, и думаю, что, возможно, моя ранняя одержимость огнем проистекала из этого единственного, любопытного и часто повторяющегося события.

Почему-то моя фиксация с годами только росла. Какое-то время у меня была большая коллекция спичечных коробков. Еще позже я начал практиковать кражу спичек. Я стал настоящим спичечным клептоманом – я хватал их везде, где бы ни нашел, хватал их со стола, лазал за ними в ящики… Добравшись до добычи, я ускользал в какой-нибудь безлюдный уголок и поджигал их одну за другой, пристально вглядываясь, словно прикованный к танцующим языкам пламени.

Поскольку все прекратилось в раннем детстве, мой отец так никогда и не узнал о моей одержимости огнем. Он вкалывал на двух работах – был учителем математики в средней школе и парикмахером – и у него не хватало времени, чтобы вникать в подробности моей жизни. Он знал только то, что большинство отцов знают о своих детях. Он знал, когда они были больны, когда им причиняли физическую боль, и когда они одерживали победу или терпели неудачу в каком-то важном деле.

Мой отец,