Мусоргский - Осип Евсеевич Черный

Речь его стала строже и как будто более певучей, когда об этом заговорили. Не только хозяин, но и все тут считали Глинку первым композитором среди русских и великим музыкантом всех времен.

Сидя в стороне, Мусоргский слушал с затаенным вниманием, удивленный. О музыке тут говорили совсем не так, как в кругу приятелей-офицеров: с любовью, уважением и пониманием.

По просьбе хозяина девушка в голубом платье с оборками и высоким корсажем начала петь глинкинские романсы. За рояль сел молодой человек в форме чиновника. Голос у девушки оказался небольшой, но чистый, и пела она с той выразительной простотой, которая больше всего трогает сердце.

— Вот прелесть-то! — сказал Даргомыжский. — Ну есть ли что-либо, подобное этому?

Потом пошли в ход романсы самого Даргомыжского, а позже отрывки из «Руслана»: квинтет, дуэт Ратмира и Финна, арии, оркестровые картины. Исполнители находились для всего. Хозяин увлекательно, несмотря на хрипловатость голоса, пел Финна; бас исполнял баритоновую партию, меццо-сопрано — контральтовую, но все, взятое вместе, Мусоргского задело глубоко: впервые в жизни он слышал музыку, сочиненную в Петербурге, непонятую тут, но открывавшую необъятный мир красоты.

Даргомыжский, казалось, о новом госте забыл и, только вдоволь напевшись, обратился к нему:

— Может, и вам угодно принять участие? У нас тут видите как поют — кто лучше, кто хуже. Спрос с каждого по возможностям.

— У меня опыта вовсе нет, — смущенно ответил Мусоргский.

— Да он отлично играет, Александр Сергеевич! — вмешался Ванлярский, сидевший в другом конце гостиной. — Прикажите ему сесть за рояль.

Круг стоявших около инструмента разомкнулся, и Мусоргский — делать нечего! — подошел.

— Я и не знаю, что сыграть-то…

— У нас неволить не любят, — заметил хозяин. — Что вам угодно, тем и побалуйте.

Молодежь отступила от рояля, чтобы не смущать оробевшего офицера. Перебрав в памяти несколько вещей, Мусоргский решил исполнить польку своего сочинения, затем свой же парафраз на знакомые оперные мотивы. Вначале он волновался и только позже, почувствовав, что его слушают, стал играть смелее. В одном отрывке он в свободной импровизации вздумал изобразить что-то вроде колокольного звона: получилось густо, сочно и полновесно.

— Ишь ты, скажите пожалуйста! — пробурчал хозяин.

Дослушав до конца, он тем же резковатым голосом произнес:

— Талант виден изрядный, но вкуса вашего, простите, не уразумел.

Мусоргский отважился спросить, что именно Александр Сергеевич подразумевает под вкусом.

— Сочинение не может служить прихоти или забаве — оно должно преследовать свою цель. Мы собираемся не для того, чтобы вечера как-нибудь коротать. У нас задача иная, чем, скажем, в концертах Дворянского собрания. Михаил Иванович всю силу своего гения отдал искусству России, и мы по мере сил стараемся служить тому же.

Мусоргский покраснел, лицо его потеряло оттенок юношеской бледности: он вспомнил, как на прошлой неделе чуть не всю ночь услаждал товарищей музыкальной чепухой, бойкими безделушками, и ему стало стыдно. «Ай да Модест! — повторяли в ту ночь товарищи. — Другого такого ни в одном полку нет — только у нас!» Поддавшись на похвалы, он играл мазурки, польки, фантазии.

Сейчас все показалось постыдным до жалости: только что исполняли романсы Глинки, «Руслана», а он, поддавшись на удочку, сел за рояль и показал, насколько нетребователен его вкус.

Хозяин не склонен был щадить новичка и, когда тот, расстроенный, отошел в сторону, не стал его утешать.

Гости попросили Даргомыжского, чтобы он поиграл «Русалку». Нашлись исполнители для партий Наташи и Мельника, а партию Князя взял на себя сам автор.

В домашнем исполнении все показалось понятнее, чем в театре. Мусоргский точно в первый раз слушал оперу: он ощутил напевность и красоту ее арий, человечность образов, созданных композитором. До чего же неуместными были насмешки товарищей по полку, до чего глупыми и невежественными!

Даргомыжский, как будто его имел в виду, показывая «Русалку», спросил:

— По вкусу вам или нет, господин Мусоргский? Бранят мою оперу, а мне хотелось внести свою скромную лепту в русский оперный сюжет. И казалось мне, что кое-что удалось.

— Все тут, Александр Сергеевич, удалось, — хором сказали гости.

Мусоргский признался, что со сцены он не так понял, как сегодня: теперь ему все понравилось.

В глазах автора мелькнул радостный огонек, и он с удовлетворением опустил голову.

— Только в этом кружке и сознаешь себя музыкантом. Если вам тут по душе — милости прошу: будем рады. Только надо поскорее вам понять, что музыка простой забавой служить не может: у нее назначение более высокое — правду жизни выражать.

Он поднялся. Казалось, самое важное, что надо было сказать, уже сказано, и гости, почувствовав это, стали прощаться.

На улице было тихо. Возле дома никого не было видно. Горел фонарь около ворот, а другой светил где-то за три дома отсюда.

Ванлярский и Мусоргский отстали от остальных.

— Не жалеешь, что попал сюда?

— Все для меня ново, — сознался Мусоргский, — я даже подавлен. Но мне понравилось, и я бы хотел тут бывать… если позовут.

— Так позвали уже, ты слышал.

— Да не очень-то горячо.

— Ты не знаешь его: не понял бы тебя — не стал бы приглашать. А барышням ты понравился, я заметил.

— Оставь!

Щегольской, кокетливый тон, обычный в разговорах молодых офицеров, на этот раз покоробил Мусоргского.

— Неуспех «Русалки» очень его огорчил, — продолжал Ванлярский. — До сих пор еще Александр Сергеевич не пришел в себя, поэтому и кажется подозрительным. Но, если идешь к нему с искренним чувством, ты для него желанный гость. Я, Модест, видать, оказался твоим крестным отцом в этом доме. Что же, рад: давно надо было тебе сюда. Ну, прощай. — И он пошел своей стороной.

На следующий день, освободившись от строевых занятий, Мусоргский прямо из полка отправился на Невский, в магазин Бернарда, и спросил сочинения Глинки. Владелец магазина, с сильной проседью в бороде, предупредительный и спокойный, справился:

— Для себя, господин прапорщик, покупаете? — Видя недоумение покупателя, он объяснил: — В вашей среде, я заметил, интересуются другой музыкой.

Мальчик подставил лестницу. Хозяин сам полез наверх и достал с последней полки запыленную пачку.

— Тут всё: может, что подойдет, прошу посмотреть.

Мусоргский просматривал романс за романсом.

К стр. 26

Мусоргский просматривал романс за романсом. Иные он откладывал в сторону. Большая часть была ему незнакома даже по названию, но вот попался один, услышанный им вчера, затем еще один.

Хозяин магазина наблюдал за ним с молчаливым вниманием.

— Есть и более доступные сочинения, тоже русских авторов, — сказал он. — Дюбюк, Дютш…