5 дней и 72 метра - Юрий Владимирович Смородников

хлястики на касках, пригибались так низко, как это возможно, жались к земле и боялись поднять головы. Со временем учишься делать все это одновременно и не липнуть к краю окопа, становясь похожим на мерзлую грязь не только внешне, но и по боевым качествам. Я уже научился довольно ловко двигаться, автомат теперь не бьет меня по коленям, а каска не сползает на лоб, закрывая обзор. Одним словом, сноровка. У человека, который гуськом шел к нам, ее не было. Поверх бронежилета заметно болтался крест. Их положено было прятать, световые блики могли привлечь вражеских снайперов. Ряса, хоть и укороченная, цеплялась за все что можно, и еще сильнее замедляла продвижение служителя.

Я сидел ближе всех к этому неуклюжему человеку, таких называли «боевой священник», или просто – «служитель». Задыхаясь и не говоря ни слова, он уже собирался было приступить к делу, но тут меня оттолкнул Унылый.

– Я первый.

Он действительно верил, что это может помочь, что это имеет какую-то силу. Служитель перекинул на грудь тяжелый котелок, у них он был специальный. с проворачивающейся крышкой.

Я поневоле схватился за свой крестик и заодно ухватил жетон (на котором была вся необходимая информация на случай, если меня располосует так, что даже мама не узнает). Неужели две эти железячки решали мою судьбу? Одна возвышала меня, тянула вверх к высокому и чистому, другая тащила вниз, втаптывала в грязь. Однако я никакого давления или подъема не ощущал, мне просто было страшно. Ничего не изменилось, когда холодные капли святой воды перепрыгнули с кисточки служителя на мое лицо и грудь. Он пробубнил что-то и направился дальше. Картошка все никак не затыкался, он даже не отреагировал на служителя. Унылый, к моему удивлению, успокоился, овладел собой, даже нервная дрожь, мучившая каждого из нас, теперь обходила его стороной. Не знаю, правда ли на него повлиял этот ритуал, или это был просто эффект плацебо (про него я узнал из спора Литератора с Унылым), главное, что помогло.

Служитель продолжал свое дело, удаляясь от нас. Тут с другого конца послышались крики. Они прокатились волной, и, когда достигли нас, я понял, что кричит Федя. Он орал почти мне в ухо, но теперь, когда время пришло, моя чувствительность к громким звукам снизилась до нуля. Я сам не понял, как выпрыгнул из окопа. Помню только, что поскользнулся и чуть не рухнул обратно. Мы пробежали метров двадцать, не больше. Засвистели пули, я встал на одно колено, разрядил очередь в силуэты, маячившие впереди. Вижу, как мимо меня бежит Новенький. Бежит в тот момент, когда бежать уже нельзя. Я подрываюсь и бегу за ним, врезаюсь в него точно так же, как совсем недавно в меня врезался Федя. Мы падаем рядом, слишком близко к вражеским окопам. Мы здесь одни. Я вижу людей, которых погнали в ответную атаку на нас, – так изредка делали, чтобы задавить инициативу противника еще до его приближения к своим позициям. Они вжались в землю почти сразу же за окопом. Их округлившиеся от ужаса глаза пугали меня больше, чем винтовки в руках. Новенький кричит и пытается подняться, я удерживаю его, стараюсь засунуть как можно глубже в грязь, вбить, втоптать в землю, но она здесь как назло твердая.

Новенький успокаивается, я хватаюсь за автомат, думая, что враг с противоположной стороны сейчас очухается, может перестрелять нас почти в упор, как куропаток. Но тут чья-то рука ложится поверх моей.

– Погоди! – кричит Федя.

Я глазею по сторонам, боясь оторваться от земли. Работает артиллерия. Наверное, она работала все это время, просто я не обратил внимания. В воронке справа от нас сидит Каторга. Его маленькие влажные глазки бегают от одного края воронки к другому, одной рукой он держится за живот, похоже, ранен, другой хватается за край воронки, пытается выбраться, но его тащит назад. К нему подползает солдат, один из тех, что поднимал на смех полковника на плацу. Когда солдат оказывается на достаточном расстоянии, он целится и стреляет Каторге в спину. Каторга скатывается ко дну воронки. Кончилось время, когда задроченные до бессознательного состояния ребята должны были заступать на дежурство, когда тебя могли унизить перед строем за любую мелочь, избить, заставить копаться в параше. Но кто знает, каким будет следующий командир роты? А ведь даже у такой мрази есть родные и близкие, они будут страдать, как и миллионы других семей.

Я снова слышу знакомый крик. Это Картошка, у него сорвало крышу. Он несется вперед. Федя пытается ухватить его, но не успевает. Целый град пуль сметает Картошку. Пока он падал, в него попали еще несколько раз. Я точно вижу это, все, как в замедленной съемке. С Картошкой покончено, но я еще ничего не чувствую. С нашей позиции ведет огонь пулеметчик. Людей с той стороны уже нет: либо мертвы, либо спрятались в окопе. Мы здесь уже не одни, вокруг наши товарищи. Федя приподнимается, кричит: «Вперед!». Он кидает гранату во вражеский окоп – поднимается грязевой столб, будто гейзер ударил из-под земли. Я мельком вижу чью-то взлетевшую в воздух конечность и начинаю уговаривать себя, что мне показалось.

Федя первым влезает в окоп, за ним внезапно Унылый, я прыгаю вниз вместе с Новеньким, но мы как-то сразу же оказываемся очень далеко друг от друга. Смысла пригибаться нет, шагу нельзя ступить, чтобы не задеть очередной труп, окоп буквально выложен ими. Я не чувствую своего тела, бегу куда-то, ничего не соображая, и тут я натыкаюсь на человека. Он смотрит на меня. Я вижу его лицо долю секунды, но запоминаю на всю жизнь: очень правильные черты лица, густые брови над широко посаженными серыми глазами, ровный квадратный подбородок. Наверное, на «гражданке» этот парень успел охмурить не одну девчонку. Он замешкался, я бью прикладом по этому красивому лицу. Человек падает в грязь, пытается подняться. Я до боли в пальце жму на курок. Но ничего не происходит: магазин давно опустел. Трясущимися руками я с первого раза чудом вставляю новый магазин. Красавчик так и не успел подняться, я знатно его приложил. Очередь в спину – и его мучения окончены. Страшнее смерти может быть только страх перед необходимостью убивать. Я врос в землю, не могу пошевелить даже глазами, боюсь, что встречу еще одного солдата, в которого нужно будет стрелять.

Наконец, ступор проходит, я понимаю, что атака окончена. Возле двух солдат, лежавших лицом в грязь, сидит Федя. Он весь в крови, прижал руки к ушам. Я подбегаю к