Замок Кристо - Арно Штробель

Но, не успев договорить, он уже пожалел о сказанном. Поспешно добавил:

— Прости, Даниэле, это было бестактно. Я же знаю, что ты…

— Оставь, — резко оборвал его Варотто. — Итак, что произошло?

Тиссоне выдвинул ящик стола, извлёк листок и положил перед Варотто на безупречно чистую столешницу.

Варотто терпеть не мог тиссоновской маниакальной страсти к порядку, однако знал коллегу достаточно давно, чтобы понимать: с этим ничего не поделаешь.

Он склонился над распечаткой. Увеличенное фото мертвеца. Мужчина сидел прямо в кресле — судя по обстановке, в гостиной. На шее — цепочка с небольшим деревянным крестом. Никаких видимых следов насилия. Длинные светлые волосы, бежевая ряса и сплетённый из терновых ветвей венок на голове.

— Нашли что-нибудь ещё? — спросил Варотто, не отрывая взгляда от снимка. — Татуировка?

— На том же месте, что и у остальных.

Варотто поднял голову:

— Понятия не имею, какую станцию Крёстного пути это должно изображать. Поэтому ты и сказал, что всё становится всё более странным?

Тиссоне самодовольно провёл ладонью по коротким чёрным кудрям.

— Нет, — объявил он с уверенностью человека, приберегшего главный козырь. — Самое странное ещё впереди. Женщина, которая обнаружила его в таком виде, — его мать.

Варотто нахмурился:

— Безусловно, это ужасно — сын убит, а она ничего не слышала, Франко. Но разве это так уж необычно?

— Само по себе — нет, ты прав. Дом большой, синьора Костали спит на верхнем этаже, к тому же принимает снотворное. Но вот что действительно необычно: её сын был похищен восьмилетним ребёнком. И с тех пор бесследно пропал.

Варотто замер.

— Подожди. Ты хочешь сказать, что его похитили в детстве, а сегодня, спустя почти двадцать лет, он объявился? В её доме? Уже взрослым мужчиной — но, к несчастью, мёртвым? Я правильно тебя понял?

Тиссоне серьёзно кивнул.

Варотто откинулся на спинку стула. Долго молчал.

— Не может быть, — наконец пробормотал он. — Просто не верю. Как она вообще могла его узнать? Последний раз она видела его восьмилетним!

Тиссоне пожал плечами:

— Она сказала, что абсолютно уверена: мертвец — её Стефано. Я, разумеется, распорядился провести ДНК-анализ… Но вполне могу себе представить, что мать в таком деле не ошибается.

И лишь теперь — когда Тиссоне во второй раз произнёс слово «мать» — Варотто всё понял.

Он застонал.

— Он — её сын, — произнёс он глухо, тяжело поднялся, подошёл к окну и с поникшей головой уставился вниз, на тротуар.

— Почему ты вдруг поверил? Откуда такая перемена? — удивлённо спросил Тиссоне.

— Крёстный путь, Франко, — серьёзно сказал Варотто, оборачиваясь к коллеге. — Четвёртая станция. Иисус встречает свою Мать.

Тиссоне смотрел на него так, словно разум отказывался принять услышанное. Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно.

— Боже мой, — произнёс он наконец. — А мы-то решили, что преступник выбирает станции произвольно. Мы думали — это восьмая. Когда Иисус встречает плачущих женщин. Потому что синьора плакала — это я тебе гарантирую.

— Но женщина была только одна, — возразил Варотто. — Кто бы ни стоял за этим безумным замыслом, он перфекционист. Он хочет воспроизвести каждую станцию в точности. Если бы ты изучил фотографии с места в лесу, где была разыграна пятая станция, вместо того чтобы здесь раскладывать карандаши по линейке, ты бы и сам до этого дошёл. — Он помедлил. — Впрочем, может, и нет.

Тиссоне шумно вздохнул, но промолчал.

Таков уж Варотто. Таким он был всегда — ещё до того, как встретил Франческу. И таким стал снова после того, как…

Варотто указал на фото жертвы, по-прежнему лежавшее на столе:

— Во всяком случае, это четвёртая станция. Мать в состоянии давать показания?

— Нет, ни в коем случае! — Тиссоне вскинул руку в отстраняющем жесте, словно заслоняя синьору Костали от своего начальника. — Она пережила тяжелейший шок, находится на стационарном лечении. Если только представить: она находит своего…

— А отец? — нетерпеливо перебил Варотто.

Тиссоне с сожалением покачал головой:

— Он не справился с похищением. Запил и через полгода после исчезновения Стефано бросился с моста.

Он постучал пальцами по толстой папке, лежавшей перед ним.

— Всё здесь. Материалы дела тех лет.

Варотто в ярости принялся мерить кабинет шагами:

— Бедная женщина… Сначала у неё похищают маленького сына — и он бесследно исчезает на двадцать лет. А потом его убивают лишь потому, что убийце нужен очередной исполнитель главной роли в его чудовищном мистериальном действе. Это же чистое безумие!

Внезапно он остановился как вкопанный. Лицо его побелело.

— Но… но это означало бы… что убийство было спланировано ещё двадцать лет назад!

ГЛАВА 09.

Сицилия.

Самолёт — современный пятидесятиместный Eurojet авиакомпании Alitalia — приземлился в Катании ровно в 12:45.

Мужчина, ожидавший в зале прилёта, давно миновал шестой десяток. Иссушённое аскезой тело было облачено в тёмно-коричневую рясу грубого сукна, перехваченную на узких бёдрах толстым верёвочным поясом.

Заметив куриального кардинала среди прибывших пассажиров, он двинулся навстречу — и ни единая эмоция не дрогнула на его обветренном, изрезанном глубокими бороздами морщин лице.

— Добро пожаловать на Сицилию, Ваше Преосвященство, — приветствовал он Фойгта, склонился к его ухоженной руке, коснулся губами перстня, выпрямился и, бросив «Прошу, следуйте за мной», быстро зашагал в сторону парковки.

Кардинал Зигфрид Фойгт не держал на монаха обиды за немногословие. Жизнь братии определялась тишиной и складывалась — помимо изучения старинных рукописей и тяжёлого физического труда на полях — прежде всего из молитвы и созерцания.

Именно эта отстранённость монашеской общины от мирской суеты четыре года назад послужила решающим доводом, чтобы поместить «его» именно сюда.

Внедорожник, к которому направился монах, был явно очень стар. На тех немногих участках, где из-под толстого слоя грязи ещё проступала краска, она вздулась пузырями, проеденными ржавчиной. Однако, к удивлению кардинала, салон оказался безукоризненно чист.

Фойгт невольно улыбнулся. Между укладом монашеской жизни и этим автомобилем обнаруживалась своеобразная параллель: внешнее значения не имело — зато внутреннее берегли тщательно, и потому оно оставалось безупречным.

Спустя полчаса после того, как они миновали Катанию, окрестности сделались сельскими. Убранные поля, виноградники, апельсиновые, лимонные и оливковые рощи. Фойгт припомнил, что где-то читал: здешняя почва необычайно плодородна благодаря выветрившейся лаве Этны.

Несколько километров спустя дорога начала петлять в крутых подъёмах, а за Николози пейзаж определяли уже буки, дубы, сосны и прежде