Канарский грипп, или Вспомнить всё! - Сергей Анатольевич Смирнов

надгробием, а вывеска над дверями кафе — всего лишь эпитафией. Он просто заглянул на тот свет, где ожидание должно было длиться вечность, маленькую вечность — до конца света, «till the end of all days», как верно заметил в Стамбуле черноусый портье с лукавым мефистофельским взглядом. Он-то и предупреждал именно Брянова, а не Риттера, намекал… Ему, Александру Брянову, было предназначено дойти до картины… а потом только дождаться розы с того света… и просто на миг запомнить ее — для Пауля Риттера. В Росарио он приехал зря. По меркам земной жизни он опоздал, по меркам загробной — пришел слишком рано.

Решив возвращаться в Гейдельберг, он сделал еще один глоток, и его передернуло.

Возвращаться в Гейдельберг… к картине, где его ждут стражи… и его снова будут убивать… и он снова будет спасаться — от смерти и от памяти стражей… и так до бесконечности, пока либо не откроет весь код, либо… пристроится последним к призрачной веренице теней, переходящих через реку.

Возвращаться в Гейдельберг…

Через приоткрытую дверь комнатки, куда его завели, он бесстрастно наблюдал, как неторопливо спускается по лестнице Пабло Альварес, сын Пауля Риттера.

На мгновение, на один вздох, у него защемило сердце. Он был у Элизы фон Таннентор! Он добрался до нее, увидел, мог сказать ей что-то очень важное — для нее и Пауля Риттера! Главное — для нее, ожидавшей столько лет! И все кончилось нелепо — по его вине. Надо было все продумать по-немецки, а не надеяться издалека на русское «авось». Может, и вправду теперь — ради всеобщего и личного спасения — лучше было до конца стать Паулем Риттером, куда более талантливым, умным и богатым на воспоминания, чем он, некто средненький Александр Брянов?..

Он спохватился и опустил взгляд.

— Не старайтесь, — устало и почти доброжелательно сказал Пабло Альварес, остановившись над ним с таким же стаканом виски в руке; похожее, он вообще не любил сидеть. — Я знаю об этом. Я проверил. Все так, как есть. Ромео успел дважды забыть вас за это время… А я сказал Хавьеру. У мальчишек память острая. Он будет моей записной книжкой… пока все это не кончится.

Пабло Альварес говорил теперь на удивление много.

— Я думаю, с моим визитом все уже кончилось, — сказал Брянов, сильно в том сомневаясь: предчувствий у него не было, но логика программы подсказывала, что он может оказаться не последним, если…

— Я думал, что все это сказки. Моя мать была большой выдумщицей. Я думал, что все ее рассказы… Абвер, гестапо… секретная лаборатория… гениальный жених… как вам сказать, лет с двадцати я стал думать, что это плод воображения.

— Я понимаю вас, — кивнул Брянов.

— Я втянулся в ее игру… в ее грезы еще мальчишкой. Вы видите… Herr Brjanov, здесь не много развлечений. Мы с матерью жили одни, и у нас была тайна. Мы оба слишком втянулись в нее. Я дал ей слово. Мы ждали долго… Потом моя мать заболела. И я не мог никуда отвезти ее. Она очень больна, вы видите.

— Искренне сочувствую вам. — Вновь большого усилия стоило Брянову не поднять глаз.

— У вас есть причина сочувствовать…

— Я такой же… могу сказать, случайный человек в этой игре, как и вы, — не обидевшись, грустно проговорил Брянов. — Жертва чужих планов — вот и все.

— Она больше ничего не вспомнит. Она очень больна. Я спросил ее сам… У нее остался только этот Понте-Риальто… и еще какие-то волны. И ей нельзя больше напоминать про картину. Ей становится совсем плохо.

Брянов только кивал в ответ.

— Вы опоздали.

И тогда, в ответ на эти слова, Брянов решил восстановить хоть на одну минуту бесполезную, бесплодную справедливость.

— Опоздал не я. Опоздали те, от кого я сбежал. Я заметал следы. Если бы я знал, что вашей матери грозит явная опасность, я бы не появился… Это долгая история.

— Опасность, — как-то неопределенно усмехнулся Пабло Альварес. — Теперь забирайте все ваши опасности с собой, senor.

И он бросил перед Бряновым на стол его бумажник и краснокожую паспортину. Темную, орластую он стал еще разглядывать напоследок.

— Странная затея, — пробормотал он. — Не хочу ломать голову.

— Я тоже был бы рад не ломать себе голову, — признался Брянов.

— Скажите, — тихо произнес Хозяин кафе «Фиалка». — Он действительно у вас там.

— Где? — не понял Брянов, не видя его жеста.

— В голове… Пауль Риттер… Я хочу сказать, память… моего отца.

«Моего отца» — это был знак высшего доверия, знак последнего вопроса — на прощание.

Брянов собрался, напряженно подумал, что ответить.

— Да… Но я полагаю, что не вся. Я могу рассказать вам все, что знаю.

— Не надо, — резко отказался Пабло Альварес: ясно было, что он давным-давно обдумал свой отказ и теперь ответил решительно и с облегчением — потому что наконец отказался не в мыслях, а наяву. — Другая жизнь. Чужая. Пусть все останется у них… Это принадлежит им. Я вижу, что вы тоже хотите избавиться. Я вижу,иначе не пустил бы вас.

Он бросил на стол и «орластого». И это был еще один знак: пора уходить.

Брянов раскрыл бумажник:

— Сколько я вам должен, сеньор Альварес?

— Немец… — мрачно усмехнулся хозяин кафе «Фиалка» в аргентинском городке Росарио, триста пятьдесят километров к северо-западу от Буэнос-Айреса. — Я вам прощу, как немцу… а русскому я просто пожелаю доброго пути.

Брянов поднялся… и задержался еще чуть-чуть.

— Он не знал о том, что у Элизы будет сын… Он вспомнил бы об этом перед смертью.

— Конечно. Не сомневаюсь. Доброго пути!

— Прощайте, сеньор Альварес!

Он вышел в одну дверь, потом — во вторую, прошел между столиков по безлюдному залу, коротко взглянул на увядшую розу… Все было очень давно. Почти никогда.

И он наконец вышел в третью дверь, спустился со ступенек — и двинулся вдоль улицы.

Ему показалось, что каждый его шаг занимает не меньше года и не меньше тысячи миль… и через десять шагов ему показалось, что он уже почти не помнит своего визита в кафе «Фиалка» и своего бессмысленного разговора с той, которая где-то, когда-то в иных мирах и временах была Элизой фон Таннентор… С каждым шагом в нем становилось все больше Александра Брянова, вихрем унесенного