Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

Терпеливо слушавшая до этого его болтовню, Клавдия грустно качала головой:

– И вы туда же, дедушка Муравель. – Поворачиваясь к Грому, она обхватывала его шею руками, прижималась к ней: – И некому мне, Громушка, на них пожаловаться, кроме тебя. Ты у меня один. Но и ты мне ничего не можешь сказать.

При этой ласке по шкуре Грома пробегала волна, и под щекой у Клавдии стремительно трепетала какая-то жилка.

* * *

– Что-то, мама, ты вчера долго не ложилась спать?..

– Я, Нюра, хотела тебя дождаться с танцев.

– Вот спасибо. И Андрей Николаевич тоже за компанию с тобой меня дожидался на крыльце?

– Нет, он, Нюра, сам по себе. Душно в доме.

– Ну да. А на крылечке так и обвевает ветерком с Дона. Хорошо. И поэтому вы рядышком просидели на одной приступочке до полуночи. Каждый сам по себе.

– Ох, Нюра, и язычок у тебя. Почти как у Катьки Аэропорт.

– Не при мачехе росла.

Прежде она никогда бы не позволила себе говорить с матерью в таком тоне, и Клавдия сразу бы указала ей место. Но, должно быть, безвозвратно ушло то время и наступило в их взаимоотношениях другое, когда дочь уже начинает чувствовать себя скорее подружкой своей матери и между ними становятся возможными такие разговоры, о которых и подумать нельзя было раньше.

Неизмеримо труднее приходилось Клавдии, когда Нюра объединялась против нее с Ваней. Исподволь они начинали плести свой невод, и надо было не прозевать момента, чтобы ненароком не угодить в него.

Обычно поначалу и заподозрить ничего нельзя было, когда Нюра издалека осведомлялась у брата:

– И долго же вы еще тут будете в свои солдатики играть?

– Сколько нужно будет, столько и будем, – в тон ей отвечал Ваня.

Нюра спохватывалась:

– Ах да, я же забыла, что это военная тайна! Мне бы, глупой, давно пора раз и навсегда это зарубить. Играйте себе на здоровье, мне какое дело. Вот только наша бедная мать из-за этой военной тайны так и не знает, как ей дальше быть.

Еще только смутно улавливая в ее словах какую-то опасность для себя, Клавдия не удерживалась от вопроса:

– А что, Нюра, я, по-твоему, должна была знать?

Она едва успевала заметить, как Ваня при ответе Нюры стремительно отворачивался, прыская в кулак.

– А то, что выписывать в правлении на зиму еще машину дров или нет.

Удивление Клавдии еще больше возрастало.

– Это зачем же?

Она видела, как у Вани трясутся от смеха плечи, когда Нюра начинала серьезно пояснять ей:

– Чтобы Андрей Николаевич и на другую зиму нам их наколол.

– Они с Ваней и так уже успели на две наколоть.

Но теперь уже Ваня, справившись с одолевавшим его смехом, решительным образом опровергал:

– Это ты зря, мама. Я не успею и топором махнуть, как он уже его из моих рук рвет. Все, что сложено за летницей и в сарае, – его работа. Мне чужой славы не надо, я и так проживу.

Клавдия оглядывалась на неплотно прикрытую на другую половину дома дверь.

– Вы бы хоть человека постеснялись.

Нюра вступалась за брата:

– А чего бы нам его стесняться, если он и сам уже не стесняется при тебе по утрам в одних трусах к Дону бегать. Несмотря на свои безобразные шрамы.

Но тут уже Ваня с неподдельным возмущением напускался на сестру:

– Не безобразные, а боевые. Ничего ты, Нюрка, в этом не понимаешь, а тоже берешься рассуждать. Ты бы лучше у матери узнала, что за эти самые шрамы женщины больше всего и любят мужчин. Правда, мама?

Смеясь, Клавдия обеими руками отмахивалась от них.

– Может быть, Ваня, и правда, но об этом тебе надо будет у Катьки Аэропорт спросить. Она в этом не хуже, чем ты в электропроводке, понимает.

Теперь для Вани наступила очередь краснеть под ее взглядом. Он бросался за помощью к сестре:

– При чем здесь, Нюра, какая-то электропроводка?! Что-то наша мать последнее время совсем… – И он многозначительно вертел пальцем у виска.

Но тут Нюра начинала бурно хохотать, наотрез отказывая ему в своей защите. А Клавдия устало улыбалась, ей уже было жаль Ваню. Но и не было у нее какого-нибудь другого средства, чтобы наверняка отбиться от их атак.

Иногда после таких разговоров ей хотелось сесть между ними, взять каждого за руку и сказать: «Детушки вы мои, оказывается, вы не шибко хорошо знаете свою мать. Она ведь у вас не совсем слепая и видит, с какого бока вы подкатываетесь к ней. Вам, конечно, кажется, что это вы ей хотите добра, но это вы хотите спокойствия для себя, чтобы потом радоваться, как с вашей помощью хорошо устроилась мать. Но разве только в таком спокойствии и вся радость? И не его, не этой радости, нужно ей. Не нужно бы и вам вмешиваться во все это, потому что у каждого человека может быть в душе такой уголок, куда никому другому заглядывать нельзя. Куда, может быть, ему и самому боязно бывает заглянуть. Вот я как только чуточку позволила тебе, Нюра, туда заглянуть, разоткровенничалась с тобой, и тебе уже показалось, что ты уже знаешь больше самой матери и все можешь за нее сама решить. В то время как она и сама не знает, что ей делать. А тебе, Ваня, не успели еще у тебя только самые первые перышки отрасти, уже тоже возмечталось впереди своей неразумной матери лететь и указывать, как ей нужно дальше жить. Нет, не спешите, детушки, ничего за нее решать и не смотрите на нее такими глазами, как будто она вам чего-то должна или же сама не хочет себе счастья…»

Вот так бы посадить их обоих с одного и с другого бока от себя и все это высказать. Но они продолжали смотреть на нее своими хорошими, жалостливыми глазами, и у нее не хватало духу, не поворачивался язык. Тем более что ни за что другое она не могла бы их упрекнуть, вон и другие люди говорят, что ей только радоваться на таких детей.

Но однажды она невольно затаилась у себя в комнате, услыхав, как Ваня, о чем-то, по обыкновению, секретничавший с Нюрой у нее в каморке, вдруг так и ахнул:

– Да ну-у! – И потом, видимо забывшись, с уверенностью заявил: – Это ты совсем, Нюрка, забрехалась.

И обида Нюры на эти его слова тоже, видимо,