Сделка - Лисса Джонс

Второй раз, Вася. Второй раз ты засыпаешь в этой машине. Может, не будем превращать это в традицию?

– Да. Идем.

На ходу Виктор объясняет, что мы приехали в старую художественную школу, в которой он учился. Ее вот-вот закроют на реставрацию и капитальный ремонт. А после это будет уже совсем другое место. Здесь до сих пор преподает Евграфьев Иван Сергеевич – в прошлом настоящий художник.

– Такой, каким ты и представляешь художника, наверное, – весело замечает Бестужев. – В берете, перепачканный красками, рисующий на Невском.

Чем ближе мы подходим к зданию, тем заметнее он меняется. Волнуется, улыбается – кажется, что с каждым шагом сбрасывает несколько лет жизни. Теперь он выглядит на свои двадцать восемь. Превращается в незнакомца с веселой улыбкой и взглядом нашкодившего мальчишки из худшколы.

Кто ты? И куда дел злобного хама-социопата из галереи?

—–♡–

– Выглядите так, будто увидели приведение, юная леди.

Скромно притаившись в углу, я прислонилась плечом к высокому книжному шкафу, заваленному художественными принадлежностями. Смотрю, как четверо подростков засыпают его вопросами, как он рисует с детьми, – точнее, не притрагивается к кистям, а лишь комментирует. Показывает карандашом на слабые места и уточняет: «Добавить тени бы, мы же не плоские».

– Я… не думала, что он может быть таким. – Не отводя глаз от девочки, демонстрирующей акварельный рисунок, произношу совсем тихо.

Даже когда Виктор бросал на меня веселые взгляды, когда кучерявый паренёк, эмоционально жестикулируя, что-то рассказывал, а мужчина заливисто смеялся, я не верила в то, что передо мной Виктор Бестужев. Нет, со стажерами он вел себя весьма приветливо, но это… Тут было совсем другое.

– Каким это, «таким»? – Так же негромко спрашивает Иван Сергеевич, заставляя отвести взгляд от мужчины.

– Ну, знаете, Виктор Алек… То есть… Он обычно другой.

У меня ступор, если надо сказать вслух «Витя».

Витя.

Ему ведь нет и тридцати. Просто его образ… Виктор – официально. Холодно. Сдержанно.

Витя – интимно. Тепло. Ласково.

– Александрович? – Иван Сергеевич странно фыркает, как умеют только старики. – Ну-ну. Полагаю, что Виктор Александрович плещет ядом и ворчит похуже меня, если что не так?

– Иногда. Но вообще нет… Ну, он…

Я ведь совсем-совсем его не знаю.

– Не знаю. – Опускаю взгляд на свои туфли, чувствуя себя здесь лишней. Неуместной. В художественной школе, где даже двенадцатилетняя девочка рисует лучше, чем я. Где все пропитано духом творчества. Где тихо, тепло и уютно, без помпезности, без лишних фраз, без фальши.

Я ходила в никому неизвестную провинциальную школу искусств, где преподавательница ничему особо не учила. В соседних кабинетах были и танцы, и вокал, и сольфеджио… Все подряд в одном месте. На деле за нами просто присматривали, пока родители были заняты.

– Витя совсем не такой. А знаете… Пойдемте со мной. Оставим их. Витя же вам ужин обещал, а дети его еще не готовы отпустить. Пусть сидят. А мы чаю попьем.

—–♡–

Если бы кабинет директора школы волшебства существовал в реальной жизни, то выглядел бы он именно так. Чего здесь только нет.

Сквозь единственное окно, выходящее на восточную сторону, проникает мягкий рассеянный свет. В полумраке пляшут пылинки. Длинный деревянный стол с пятнами красок, скамьи, кресла, картины-картины-картины. Одна стена – сплошь книжные шкафы, заваленные старыми книгами. На другой – восточный ковер.

Кажется, на глаза попадался невероятной красоты кальян, напоминающий сказку об Алладине и джине. Старинный граммофон с красным, наверное, нерабочим рупором.

Пахнет растворителем. И чуть-чуть затхлой сыростью, старым зданием и чем-то таким, чем непременно пахнет во всех мастерских. Крепким табаком, должно быть.

Иван Сергеевич, расспрашивая обо всем на свете, неспешно накрывает на стол: печенье, конфеты, лимончики, чай, пирожные, нарезочки. И непременно говорит, что вот «печенье и марципановые шарики – это из Финляндии, ученица его бывшая присылает». «А вот лимоны… лимоны мама Матвея – того, который кучерявый, – из греческого отпуска привезла. А вот нарезочки… нарезочки просто купил».

Я предложила помощь, но была отправлена «гостить» на скамью и «попивать чай».

И все было бы хорошо, не окажись в мастерской Ивана Сергеевича собака.

Огромный черный доберман. Лежит у старого, поистине царского кресла. Слушает хозяина. Но следит за каждым моим движением, отчего немного страшновато.

Это исчадие ада, если встанет на задние лапы, явно будет выше, чем я.

– Так вы, стало быть, интересные друзья. – Заключил Иван Сергеевич, послушав чуть-чуть исправленную историю нашего знакомства. Без Кая, кухни и попытки выставить меня под дождь.

– Скорее… – Нет, я готова поклясться, что пес следит за тем, как я ставит чашку на стол! – …партнеры.

– Что-то не соображу. – Присаживаясь наконец-таки на скамью по другую сторону стола, растерянно произносит Иван Сергеевич. – А вы почему печенье не едите? Вы ешьте-ешьте. Оно, знаете как… Оно хорошее. Без этих… добавок. Фигуру не испортит.

Когда Евграфьев говорит, забавно жестикулирует, но я вижу, что руки у дедушки подрагивают. И сама – пока непоседливый старичок не решил еще зачем-нибудь встать – тянусь к печенью. Открываю коробку. И заодно с конфетами.

– Ну, мы… М-м-м-м! – Песочное сладко-сливочное нежное тесто тает во рту. И, видимо, восхищение от вкуса отражается на лице, потому что Иван Сергеевич довольно щурится, откидываясь на спинку скамьи.

– Мы заключили сделку. Взаимовыгодное сотрудничество. Как-то так. – Не хочется врать этому милому дедушке, но и объяснять все аспекты отношений с его бывшим учеником кажется лишним.

А еще очень хочется поговорить не о себе. А том, кого сейчас нет в комнате.

– Так вы… Витин наставник?

– Как это? Что его наставлять-то? У него и у самого мозги хорошо работают. Глупит, правда, порой. Ну так кто ж не глупит?

А дедуля не промах. И сидит, попивает чай, все еще чуть прищуриваясь.

Не в него ли эти ваши хитрые прищуры, Виктор Александрович?

– Да нет, я… – Еще раз оглядев весь кабинет, спрашиваю прямо: – Вы его учитель, да? У которого он жил иногда?

– Было дело, было.

– Расскажите. Пожалуйста?

– Да что рассказывать-то? Убегал, гаденыш, из дому. Дрался, задирался. За деньги дрался! То с вот таким фонарем придет, то с носом распухшим… Ну, ничего. Он как руку сломал разок, так отвел Бог. Так и что вы думаете, Василиса? Куролесить начал! Чай как-то покурить удумал мне тут! Вот мой чай-то! То в университете доцента – доцента! – назвал узколобым бараном! Саша с ним поседел раньше времени. Зато потом так гордился, так гордился… Говорил, что Витя – его лучший проект. Хех! Проект, представляете? Сын его.

– Вы знали его отца?

– Отчего не знать? Знал. Выдающийся