Птицелов - Алексей Юрьевич Пехов

Жеребята странные существа.

Их сотворил Отец Табунов, когда началось его противостояние с Когтеточкой, а после и с остальными Светозарными. В тот мрачный век, используя свою силу, знания, Ил, плоть человека и тварей, которых он нашел где-то в областях недалеко от Гнезда, он выставил на суд Сытого Птаха создание, которое стало основой его армии, первого табуна — жерёбёнка.

Тех, кто мог уничтожать рыцарей, которых впоследствии назвали Храбрыми людьми. Тех, кто убивал колдунов, ещё не ставших суа́ни и вьи́тини.

Жеребят истребили в страшных войнах, бушевавших по всему Илу, так что от нескольких табунов остались лишь жалкие крохи. Мощная сила, с которой считался даже Когтеточка, исчезла следом за своим создателем — Отцом Табунов, погибшим где-то среди Кристальных фонарей, а может Каштановых дебрей, на руках у Златовласки.

Остались лишь единицы, расползшиеся по Илу, изменившиеся ещё сильнее, одичавшие, переродившиеся, расплодившиеся и забывшие своего творца, в отличие от тех же щебетунов, которые до сих пор помнят моего предка.

Фрок когда-то сказала: на счастье человечества, жеребята сильно измельчали и ослабели. Тут, конечно, я порадуюсь новости, но и того, что осталось, людям хватает за глаза.

Как правило, они держатся на дальних рубежах Ила, довольно редко охотясь близко к Шельфу, но случается всякое — Ил перетряхивает и твари приходят из глубин. Рейн рассказывал мне, что встречал вместе с отцом не эту вот молодую поросль, а одного из древних, уцелевших с тех времён, и это зрелище в первый и последний раз заставило его задуматься о том, чтобы больше никогда не уходить из Айурэ.

Ну, а что касается солнцесветов, о которых мы только что говорили — жеребята чувствуют их. Ибо где солнцесвет, там и колдун. А эти создания были сотворены, в том числе, чтобы находить их и убивать, ослабляя силы тех, кто когда-то выбрал сторону Когтеточки.

То есть мимо мы не проскользнём. И перед нами большая дилемма: оставить солнцесветы здесь и попробовать проскочить, но если он нас заметит, то мы останемся, уж простите за такую аналогию среди воспитанных людей, с голым задом против очень злой и очень голодной, дери её, совы. Если пойдём с цветком, то шанс не привлечь его внимание примерно такой же, как бросив соловья в толпу нищих ожидать, что они возвратят его обратно по доброй воле.

— Мы не можем вернуться, иначе я бы предложил такой вариант. Дорога здесь одна, только вперёд. Угадаем направление и выберем правильную развилку — есть вероятность, что не придется проходить мимо его логова. К тому же нельзя исключать, что оно оставлено и никакого жеребёнка здесь и вовсе нет, кроме его запаха и старых фрагментов плоти, — размышлял я. — Цветки бросать нельзя. Ты, полагаю, первый раз перенёсся настолько глубоко в Ил. А затем резкий прыжок куда-то на кладбище. И ещё будет — с него, если мы выживем. Последствия окажутся страшными, попробуй ты войти в Шельф без защиты. Если бы…

— Если бы, да кабы. Да во рту росли грибы, да ещё и с глазами, как в Старой Резани[8]… — заворчал он, как медведь. — Долби тебя дятлы. Ладно. Пусть с цветками… Но их с таким же успехом можно растратить во время боя, коли конечно раньше не рассыплется руна или не закончатся мои сектора.

— Значит, повезло, что твоя ветвь способна восстанавливать уже полностью опустошённый цветок.

Он стрельнул глазами:

— Восстанавливать с помощью чьей жизни? Твоей?

Ил жестокое место. Он не терпит сантиментов. Забывает о дружбе. Любви и привязанностях. Здесь часто люди становятся ничуть не лучше, чем местные обитатели. Впрочем, порой случаются и совершенно обратные вещи. Тогда Ил видит и самопожертвование, и взаимопомощь.

Иногда.

Редко.

Почти… никогда.

Я вспомнил всё, чему учил меня старший брат. Напомнил себе, что Ил жестокое место. И я должен забыть о всяческих сантиментах.

— Очень надеюсь, что ты используешь какого-нибудь менее знакомого тебе бедолагу, чем я. У Шельфа они встречаются.

— Хм… — он прищурился. — Можешь обмануть себя, но не меня, риттер. Ты слишком щепетилен. Впрочем, мы забегаем далеко вперёд. К Шельфу надо ещё дойти с целой головой.

Он сунул руку в сумку, где у него лежали цветки, вытащил уже знакомую мне упаковку и вытряхнул себе на руку нечто довольно густое и окровавленное. По консистенции так похожее на кашу, но на самом деле рвоту своей дочери.

Хладнокровие Капитана я скопировать не смог, сказав с некоторой ноткой отвращения:

— Я-то всё думал, для чего ты её так бережно хранил.

— Сердцем чуял, что пригодится. Иначе бы Ветку не стошнило. Она всё наперёд знала.

— Надеюсь мне не придётся это есть.

Он стал лепить из этой отвратительной массы шарик размером с небольшой апельсин, бросил его под ноги и тот, вопреки моим ожиданиям, не разлетелся на кусочки, как присуще каше, а остался целым. Точно мячик для игры в донг.

— Боюсь спрашивать, но всё же рискну — что это?

— Колобок.

Я быстро пролистал в памяти книжку росских сказок, которую читал пятилетней Элфи:

— Который сбежал от бабки и деда, попав на обед к лисе?

Его блеклые глаза смеялись:

— Твои познания в детских небылицах моей страны удивительны. Но это небылицы. Была бы реальность: дед с бабкой оказались бы из Белой ветви, а лису колобок бы сожрал. И не только лису… Это мой козырь на случай плохих ситуаций, которому я совсем не рад. Готов?

Я отсалютовал ему Вампиром. Он пнул колобка ногой и тот по дуге отправился в полёт, упав далеко впереди, где-то в мальве. Колдун грязными руками сунул руну под язык, и мы пошли…

Первый чужеродный звук среди могил — далёкий смех седьмой дочери.

Эти твари проникают сюда также, как и мы — через врата. Не знаю, чем их привлекает древний некрополь, но они здесь столь же докучливые обитатели, как комары на болоте. Если придёшь, то рано или поздно обязательно наткнёшься.

Смех возник и смолк, словно его не было. Лишь Болохов, цепко оглядывающий сдвинувшиеся к нам красные стены, вздрогнул от неожиданности и теперь с раздражением на себя хмурился.

Мы миновали прямой отрезок после врат, довольно сильно потрудившись, пробираясь мимо стеблей разросшихся растений, на минуту остановившись у развилки, где каньон дробился на три, куда более узких и тенистых. Я прошёл в каждый на десяток шагов, но запах дрожжевого теста и ванили лишь усиливался. Пахло