Текст и контекст. Работы о новой русской словесности - Наталья Борисовна Иванова

и “нечистые”, сидят на веслах слева и справа». Развивая эту метафору, хочу заметить, что число «нечистых» в обществе, видимо, намного превысило ожидаемую цифру; и тут уже на все общество была брошена тень «оболванивания» известно кем – желтой прессой, всякими там, с позволения сказать, газетами, поддерживающими тех, кто «плохо выговаривает слово “российская”» (из выступления Н. Тюлькина), в противоположность «краснодарской сотне» (еще один впечатляющий образ из выступления И. Полозкова). Ораторы, отстаивающие «чистоту», ответили «нечистому» обществу, почувствовавшему наконец возможность идти путем демократических преобразований, наклеиванием ярлыков, зловещие последствия которых хорошо знакомы со сталинских времен: «сгущается тень ликвидаторства», «тень злой митинговщины», «провокационных законопроектов», «ликвидаторы беззастенчиво действуют по старой методике» (В. Чикин). Желали они «предельно слиться с трудовым народом», «вывести» его, народ, к «осознанному строительству своего будущего» (В. Чикин), «не уступать авангардных позиций новым политическим силам, нарождающимся на волне демократизации» (А. Мельников); поэтически живописалась отчаянно трудная работа партаппаратчиков: «Партийный актив, преданные делу партии люди сбились с ног, объясняя и разъясняя противоречивые решения центра, и, получив клеймо аппаратчика… начинают разбегаться», – а упрямый народ никак не отвечал взаимностью, не ценил партийной о нем заботы и всячески норовил обрести независимость, выйти из-под опеки «сбившихся с ног». Как в старом анекдоте: осталось уговорить губернатора…

Звучали на конференции-съезде и вполне трезвые слова: «Авангардная роль не может быть провозглашена» (Г. Гришук, замдиректора Воронежского объединения «Электроника»), – но они тонули в демагогии, упорно поворачивающей к «светлому прошлому» тотального господства партийного аппарата. В целом нельзя было не подивиться железобетонному упорству сложившихся (слежавшихся?) стереотипов. В обществе уже несколько лет, причем совершенно с разных сторон, и «справа», и «слева», идет, скажем, историческое переосмысление гражданской войны, а генерал Макашов, определяя людей, отстаивающих общечеловеческие ценности, как «слабоумных», «слепых» или даже «злоумышленников», под бурные аплодисменты делегатов заявляет: «Наши деды били этих дворян на всех фронтах гражданской войны». Генерал пугал «идеологическим противником», который только и знает, что «вбивает клин между рядовыми и офицерами», то есть опять-таки между народом и руководством! А Т. Ляпакова, замдиректора школы из Вологодской области, прямо взяла на себя роль народовещательницы, пугающей перспективой русского бунта. Вот тут чуть остановимся: это выступление характерно слиянием «национального» и «партийного» начал: «Пора прекратить внушать русским комплекс вины и национальной приниженности, подрывать национальное самосознание… Надо почувствовать, что гнев на сердце копится, терпению есть предел».

Телевидение не показало, аплодировал ли учительнице генерал, а генералу – учительница. Но я почему-то в этом не сомневаюсь. Ибо пафосом обоих выступлений было: да, рубали, и если надо, рубать будем! И никто из «бурно аплодирующих» не содрогнулся в этот момент военизированного шквала агрессивных эмоций, не представил себе воочию тот тяжелейший урон, который нанесла гражданская война России.

Как же формировалось это сознание, позволяющее и сегодня с легкостью необычайной манипулировать «терминологией» (помните знаменитое стихотворение М. Волошина) гражданской войны, – «ликвидировать», «боевитость», «без боя сдавая свои позиции», «руководство КПСС обрекло ее (партию. – Н. И.) на положение безоружно сидящей в окопах под массированным огнем»?

Формировалось оно не только «на фронтах идеологической борьбы», но и советской литературой, изучавшейся в программах школ и институтов. В отличие от литературы «абстрактного гуманизма» она отстаивала другие ценности. Попробуем ее перечитать.

2. «Откройте артиллерийский огонь!»

Литература, как известно, в течение десятилетий рассматривалась официальной идеологией как приводной ремень политики партии и была особым предметом ее неусыпной заботы. Весь вопрос в том, когда же эта забота началась.

В последние годы в либерально-марксистских кругах получило широкое распространение мнение о том, что в работе Ленина «Партийная организация и партийная литература» речь идет о партийной публицистике. Ленинский текст эластично поворачивался в угоду той или иной злободневной концепции: если надо – ужесточался; если время либеральное – либерализировался. Однако, вчитываясь в знаменитые строки, я не обнаружила никаких указаний на подобное ограничение. Ленин пишет не о публицистах, не о журналистах, а именно о «литературном деле». «…Для социалистического пролетариата, – замечает он, – литературное дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно не может быть вообще индивидуальным делом, независимым от общего пролетарского дела. Долой литераторов беспартийных. Долой литераторов-сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, “колесиком и винтиком” одного-единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем созидательным авангардом всего рабочего класса. Литературное дело должно стать составной частью организованной, планомерной, объединенной социал-демократической партийной работы». Соотнести эти слова и лозунги с публицистикой не представляется никакой возможности. «Литераторами-сверхчеловеками» Ильичу могли представляться символисты, декаденты, писатели-ницшеанцы, но никак не журналисты. Ограничение смысла этих слов исключительно журналистикой является не чем иным, как «прогрессистской» тактикой (залучим Ленина в союзники), а тактика оборачивалась очередным «прогрессистским» самообманом, за который неоднократно «прогрессисты» и бывали наказаны историческим поражением.

Полагаю, что гораздо более близок к ленинской мысли был автор статьи «За высокую идейность советской литературы», открывавшей сборник статей журнала «Звезда», в спешном порядке и для самобичевания выпущенный в 1947 году вскоре после известного постановления ЦК. Сборник назывался просто: «Против безыдейности в литературе». «Ленин и Сталин, – писал открывающий его А. Еголин, – создали учение о партийности литературы, о литературе как составной части народной задачи революционного преобразования жизни». И дальше: «Положение о партийности литературы основано на марксистско-ленинском учении об обществе и формах общественной идеологии… Принцип партийности способствует правдивости художественного творчества, помогает выражению ведущей тенденции современной эпохи». Ленинские положения в точности подтверждают эти слова. «Идея социализма и сочувствие трудящимся, – замечает далее Ленин в указанной статье, – будут вербовать новые и новые силы в ее ряды. Это будет свободная литература, потому что она будет служить не пресыщенной героине[39], не скучающим и страдающим от ожирения “верхним десяти тысячам”, а миллионам и десяткам миллионов трудящихся…» (курсив здесь и далее мой. – Н. И.).

Да, были правы все-таки Еголин и стоящий за ним Жданов, а не наши шестидесятники: «Ленинизм признает за нашей литературой огромное общественно-преобразующее значение» (Жданов А. А. Доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград»).

Что это означало на практике – «общественно-преобразующее»?

Прежде всего революционную борьбу. Если в революции осуществлялась борьба пролетариата с враждебными классами, то в уподоблявшейся ей советской литературе – «борьба с враждебными, реакционными течениями: с эпигонами декадентства, символизма, с литературными группами “Серапионовы братья”, “Перевал”, прикрывавшими свою реакционную сущность лозунгами независимости литературы от политики». Тезис об обострении классовой борьбы прямо накладывался и на литературу, и в 1947 году утверждалось: «Было бы ошибочным считать, что борьба с реакционными течениями и сегодня является для нашей литературы пройденным этапом» (А. Еголин).

Превосходство советской литературы над всеми остальными литературами всего мира обосновывалось ее «высокой идейностью». А советские писатели