Письма. Том первый - Томас Клейтон Вулф

С большой любовью, Том

Если будет удобно, посылайте мне деньги двумя частями по 250 долларов – первой части должно хватить на два с половиной или три месяца, – и мы могли бы избежать трудностей и задержек с пересылкой; особенно если я поеду в Италию и буду путешествовать по ней.

Том

Следующее незаконченное письмо Кеннету Райсбеку, вероятно, так и не было отправлено.

Кеннету Райсбеку

[Париж]

[30 января (?) 1925 года]

Дорогой Кеннет:

Мне было очень жаль, что я не увидела тебя перед отъездом. Ты сказал мне, что увидишь меня перед моим отъездом. Я уезжаю из Парижа как можно быстрее, потому что денег хватает только на то, чтобы довезти меня туда, куда я собираюсь.

Мой дорогой друг, по мере того как я беднею, я становлюсь все более мрачным. Возможно, я буду счастлив только тогда, когда на мне останется последняя рубашка. Тогда я увижу высокий корабль у марсельских причалов и ревущую жизнь по винному темному морю; в Кинкирем, или Ниневию, или Офир, или куда угодно, где сказочное море разбивается о сказочный берег с благоухающими волнами. Ты должен уловить ритм, если правильно прочитаешь…

Я получил ужасное письмо из дома и последние несколько дней довольно приятно провел в аду. Когда мне хочется веселья, я обращаюсь к нашей маленькой комической опере как к фону. Вот вам и контраст!

Ради Бога, позаботься о том, чтобы во время этой поездки у тебя была хоть какая-то работа. И не унывай – пока не придет время. Удивительно, знаете ли, как много стали может вместить в себя сердце; в него вбивают добрых двенадцать дюймов, отламывают шесть из них, которые торчат, остальное зарастает, и ты прекрасно живешь дальше, спасибо вам. Думаю, если бы меня когда-нибудь бросили в котел, как несчастного джентльмена в «Крусибле» Джима Дейли [одна из пьес «47-ой Студии»], я бы выручил за чугун кругленькую сумму.

[на этом письмо обрывается].

Следующие несвязанные и недатированные фрагменты были найдены в бумагах самого Вулфа и, очевидно, никогда не отправлялись по почте, либо были переписаны в окончательные черновики и отправлены. Поскольку здесь много вариаций на одну и ту же общую тему, из их огромной массы была сделана подборка, чтобы передать суть материала. Все они, очевидно, были написаны в период с января по апрель 1925 года и не имеют даты. Поэтому они расположены в соответствии с общим тоном и тематикой, а не в какой-либо определенной хронологии.

[Париж]

[29 января (?) 1925]

Моя дорогая:

Я еду на юг с большим количеством денег, чем надеялся. У меня оставалось 300 франков, и мне пришлось оплатить счет за гостиницу частью этой суммы. Проезд третьим классом на юг стоит 135 франков. Я зашел в гостиницу и поговорил с соседкой – той самой, которая пригласила меня на обед. Она одолжила мне 500 франков. Это был поступок очень высокого порядка: Я не забуду его даже тогда, когда долг будет выплачен.

Последние два дня ваш покорный слуга провел в аду очень приятно. Пришло письмо от брата из дома: 12 января моей младшей замужней сестре сделали операцию – очень серьезную и болезненную. Сейчас она идет на поправку. Я хочу рассказать тебе кое-что о ней: она на десять лет старше меня. С десяти лет она была единственным человеком, который мог управлять моим отцом; он был крупнее меня и шустрый, как кошка; иногда он ужасно пил. В последние восемь лет его жизни он ощутимо умирал – огромная, великолепная машина, разваливающаяся на части: она отдавала ему все свои силы. Она жила в постоянном состоянии нервного раздражения и возбудимости: она была то свирепа, то нежна, то сердита, то кусалась, то ласкалась, попеременно. Ее голос срывается от отчаяния. Ее рост – 5 футов 11 сантиметров, она худая, как рельс. Она пылает неугомонной энергией. Сильные обычные люди пьют ее жизненную силу, как вино: они никогда не забывают ее и возвращаются к ней. Я никогда не знал, чтобы она была «храброй» в чем-либо. Я видел, как она плачет, переживает и отчаивается; я видел, как она два или три раза встречала смерть. Она бы умерла, если бы ей не на что было тратить себя: не о чем плакать, не о чем беспокоиться, не о чем отчаиваться. Она хочет, чтобы ей говорили, что она щедрая, добрая, заботливая. Ей нравится преклонение. Но когда кому-то больно, ее голос звучит тихо и нежно: у нее большие чудесные руки, и вся боль уходит под их прикосновением.

Простой и потрясающий факт: при всем ее раздражении, беспокойстве, плаче, любви к поклонению, я ни разу не видел, чтобы она поступила эгоистично. То есть это просто не свойственно ей. Я говорю, что это потрясающий факт: это так. Нет ничего сверх этого. В ней больше человеческого величия, чем в любой другой женщине, которую я когда-либо знал. Полагаю, честно говоря, именно поэтому я иногда устаю от женщин, которых встречаю, – особенно от тех, кто тщательно все просчитывает. Вы не такая: именно поэтому вы мне и понравились.

Брат в своем письме также предложил мне вернуться домой: трех месяцев в Европе, по его мнению, было достаточно… На фоне этого приятного общения, события последних трех недель выглядят радужным, розовым фоном. Вот вам и контраст. Прости меня, Господи, за то, что я когда-либо играл в гольф со своими эмоциями: все же, видит Бог, мы должны относиться к нашей комической опере серьезно, иначе как, черт возьми, нам противостоять другому? Я написал домой болезненное и унизительное письмо, в котором умолял дать мне 500 долларов, несколько месяцев времени и последний шанс спастись от глубокого проклятия преподавания на первом курсе. В настоящее время я занят сочинением рассказа с великолепным названием «Аллея косичек»: [Возможно, некоторые из этих материалов встречаются на страницах 97-98 «Взгляни на дом свой, Ангел»] стараюсь как могу, некоторые части выглядят неплохо.

Я должен вам деньги и должен вам написать. Я тоже получаю от этого удовольствие, по крайней мере, от этого. Не будьте наивными и не отвечайте. Вы обманете себя, получив несколько хороших писем, возможно, чертовски хороших, в другое время. Кроме того, я могу столкнуться с интересными вещами – со мной это часто случается. Я действительно ужасно расстроен новостями из дома, а вы – находитесь рядом и может меня выслушать. Это гнилая исповедь, но вы не представляете, как успокаивает, когда