Правила волшебной кухни 8 - Олег Сапфир

входом начинает собираться толпа. И собирается она вокруг одного синьора, который только что зашёл: лет «от пятидесяти», с благородной сединой на висках и в идеально-сидящем костюме слегка экстравагантного лилового оттенка. На голове небольшая шляпа с узкими полями, в зубах толстенная сигара, а в руке трость с серебристым набалдашником в виде головы какого-то непонятного животного… то ли хорька, то ли обезьяны, а то ли лемура. Импозантность, короче говоря, зашкаливает.

При этом все вокруг пожимали этому мужчине руку, что-то говорили наперебой, улыбались, а что самое главное — назвали его… синьором Габриэлем Греко.

— Не понял…

Я уставился на пришельца с сигарой и задумался. Задумался так крепко, что сам того не желая ляпнул вслух:

— Так это же не Греко.

Вальмарано, сидевший рядом, услышал это и повернулся ко мне с лёгкой такой усмешкой на устах.

— А кто же это в таком случае?

— Не знаю, — ответил я. — Но точно не Греко. Габриэль значительно моложе и…

— Габриэль-младший моложе, — кивнул префект Каннареджо. — А Габриэль-старший старшей. По-моему всё вполне логично.

— Стоп. Это его отец?

— Ну да…

Во как. Получается, что моего друга в российских реалиях звали бы Габриэлем Габриэлевичем? Интересно.

А тем временем Греко-старший продолжал на скорость пожимать руки, смеяться солидным таким уверенным смехом и излучать успешный успех. Человек явно наслаждался моментом.

— Никогда не выставлял свою кандидатуру! — говорил он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому в частности. — Честно говоря, я даже не знал, что меня выдвинут!

Толпа в свою очередь отвечала о том-де, что это новые правила Дожа, и что в Дорсодуро выборы прошли именно таким же образом, и что победивший кандидат, — то бишь я, — тоже никуда не выдвигался, и что люди отныне сами решают…

— Хороший человек, — внезапно сказал префект Гримани и с важным видом покивал. — Знаю его уже много лет. Честный, порядочный.

— А я пускай лично не знаком, — добавил Феррари, — но наслышан сугубо положительно. Думаю, сработаемся.

— В любом случае, синьор Греко во сто крат лучше Конатирини, — подытожил Вальмарано, а затем встал, одёрнул пиджак, высоко-высоко поднял руку и крикнул: — Синьор Габриэль! Поздравляю! Вы теперь один из нас, так что прошу за стол! Думаю, нам есть что обсудить!

Греко-старший же услышал, кивнул, извинился перед праздной толпой и принял предложение. Сел за наш столик и сразу же сказал:

— Синьоры, прошу понять, для меня новость как снег на голову. Позвольте сегодня насладиться триумфом, а уже завтра я с радостью войду в курс дел и…

При этом Греко-старший периодически оборачивался назад, будто кого-то ждал. Ждал-ждал и дождался. Как только дверь «Венецианского Льва» распахнулась и в зал влетел запыхавшийся Габриэль-младший, его отец сказал:

— Прошу меня извинить, но мне очень хотелось бы отметить победу с семьёй. Ещё раз благодарю за поздравления…

С тем Греко встал, крикнул:

— Сын! — и двинулся к Габриэлю.

Похлопал его по плечу, а потом вместе с ним присел за соседний свободный столик. Дружище мой тем временем выглядел мрачным и в крайней степени напряжённым. И очень скоро мне стало понятно почему. На слух не жалуюсь, да и у четы Греко было принято разговаривать громко, так что я стал невольным слушателем разговора. Пускай и не с самого начала.

— … в Венеции, сын, нужно всегда стремиться к карьерному росту, — назидательно говорил Греко-старший, поглаживая набалдашник трости, а говоря проще капал своему чаду на мозги. — Город сам решает, кто, где и когда. Ты просто должен фокусироваться на помощи людям.

— Я помогаю людям, папа.

— Как? Перебирая бумажки в своей норе? Карьера — это не цель, а средство. Ты понимаешь меня?

При этом вещал Греко-старший по-доброму и явно что желал сыну добра. А тот в свою очередь злился. Поигрывал желваками, сжимал/разжимал кулаки и терпел, терпел, терпел. И видно было, что этот разговор длится уже не первый год.

— … а ты тратишь время, силы и молодость на глупой работе, — продолжал старший. — Может хватит уже, а? Может теперь, когда я стал префектом и вынужден решать дела на уровне города, ты наконец-то снизойдёшь до семейного бизнеса?

— Отец, я…

— Я не предлагаю тебе всё и сразу! Начни с малого! Возьми на себя хотя бы лемуров…

Лемуров? Всё. Я запутался окончательно и расписываюсь в том, что не понимаю вообще ничего.

— Шеф? — вдруг появился рядом со столом Аугуриели. — Можете оторваться на минуточку?

— Конечно-конечно. Синьоры, — я кивнул префектам и отошёл вместе со своим замом к барной стойке. — Что случилось?

— Да ничего не случилось, — вздохнул домовой. — В том-то и дело. Нам не удалось пробить тот номер, с которого звонили по поводу бомбы. Сим-карту нашли на дне канала, а оформлена она на имя «Марата Череватовича Шопса», причём такого человека, насколько мы понимаем, не существует. Простите шеф, но следом нет. Они слишком хорошо подготовились.

— Ага-ага, — кивнул я, но мысли мои сейчас были заняты совершенно другим. — Аугуриели, слушай… а что дон и домовые думают насчёт Греко-старшего? Вы знаете его?

— Конечно, — просиял Аугуриели. — Известный человек. Профессор, исследователь, меценат, филнатроп.

— О как.

— Да! А прославился синьор Габриэль тем, что начал вывозить лемуров с острова Бв… Бву… Бвелашамба! — справился домовой. — Фух. Так вот. Начал вывозить лемуров с этого острова, когда там началась вырубка лесов и тотальное браконьерство. Причём не какой-то там невнятный фонд создал, чтобы засветиться в благотворителях, а сам арендовал корабли, сам набрал команду, и сам поплыл. В итоге вывез сотни животных и пристроил их по зоопаркам и семьям. Даже учредил лемурий профсоюз. В Венеции у них теперь, например, права как у собак и кошек.

— Ярый борец за лемурьи права, получается?

— Самый ярый в мире!

— Ага, — снова кивнул я. — Аугуриели, спасибо. Ты даже не представляешь, как сильно ты мне только что помог.

— Да не за что, шеф…

Я похлопал домового по плечу, быстренько прикинул план дальнейший действий, развернулся и направился к столику, за которым сидело семейство Греко. Старший как раз собирался продолжить свою нравоучительную речь, но я перебил.

— Прошу прощения, синьор, — сказал я. — Не люблю вмешиваться в чужие дела, но как только они касаются моих