Стихи и эссе - Ингер Кристенсен

тень добивается того, чего никогда не добиться ему самому. Но в то же время это он добивается в своей фантазии того, чего никогда не добиться тени. В реальности они не добиваются ничего. Ни один из них. Тем не менее именно в промежутке между подобными невозможностями происходит нечто. Фантазии присуще неукротимое стремление вмешиваться в реальные отношения и придавать им импульс в направлении принципиально недостижимого… Тогда рождаются образ, стихотворение, но прежде всего образ одновременного принятия и отвержения судьбы человеком.

Заметьте, как в следующем стихотворении Аарструп является то самим собой, то шпалерой и как женщина рядом с ним становится то женщиной, то розой, – точнее так: речь не столько об их пребывании в двух этих плоскостях (к чему свелось бы механистичное понимание), сколько о раздумье по поводу предпосылок этого: они ни реальны, ни ирреальны… они реализуются.

На ветру

Высокая роза

С росою на коже,

С дождём ты не сладишь,

Боюсь, с ветром тоже.

Позволь мне опорой

Тебе стать, пригожей,

От ливня укрою,

От вихря же тоже.

И если прижмёшься,

О нежность, о вера!

То знай: это вовсе

Не я, а шпалера[63].

Он постулирует реальность образа. В образе заключена страсть. Она заключена не в переживании… которое является игрой случая… а в контроле сознания над ирреальным. Он принимает реальность образа, принимая его ирреальность.

Лучшие стихи Аарструпа являются примерами такого соотношения образа и действительности – или его интерпретациями. Образ объясняет реальность, бросая на неё тень сомнения и придавая ей импульс в направлении к ирреальности, которая необходима, чтобы реальность обрела импульс. В не самых лучших образцах его поэзии, напротив, речь не идёт об интерпретации, но о попытках ранжирования – ранжирования, которое уместно в философии, а философом Аарструп не был. Тем не менее стоит привести несколько околофилософских цитат, которые дадут представление о мыслях, которые у Аарструпа как частного лица были по поводу понимания жизни поэтом Аарструпом.

В одном месте он спрашивает:

насмотрелся ли ты снов, которые лишь

по глупости придёт в голову назвать жизнью?

В другом месте:

так называемую действительность,

думаю, я вижу во сне

В третьем месте он уже явно призывает сновидения:

Сон!

С широких крыльев твоих

ангелов лейся мне навстречу

Будь для меня реальностью

В этом, конечно, не слишком много философии, но уже возникает ощущение той постановки проблемы, которая могла бы вылиться в философию и которая, во всяком случае у Аарструпа, могла вылиться в стихи.

В своём анонсе собрания эссе Вилли Сёренсена* «Между прошлым и будущим» Торбен Брострём* не так давно написал: «Искусство стоит над философией, в не меньшей мере и над философией как наукой, поскольку переживание и выражение составляют единство, произведение искусства само является переживанием. Оно является непременным выражением личного понимания жизни, тогда как философия есть непременное выражение личного ранжирования жизненных ценностей».

Аарструп продвинулся не слишком далеко в своём ранжировании, оно так и осталось бессистемным, не вышло за пределы мечтательности и однозначности, но и оно позволяет многое понять в его отношении к многозначности в его лучших стихах.

Из розочек и лютиков

Из розочек и лютиков

Весёлая картинка,

Ансамбль цветов в плетенье —

И сплетена корзинка.

Столь страстно прижимались,

Сколь встретившись сомлелись,

Открытое с закрытым

Краснелись и белелись.

Сплетаясь, отдаляясь,

То взвившись вверх, то свитые,

Блеск жизни и страх смерти,

В одном букете слитые.

Неведомо сие им,

Три дня я лил всё чаще

На губы их сияющи

Сладчайший дождь, сладчайший.

Горели и пылали,

Как с неба кубок лился,

Они друг к другу льнули

И сон их губ всё длился.

Я сам дрожал под ливнем,

И грёза не кончалась,

Когда в тот час над нами

Сень зонтика качалась.

Забыл я, как прощаться,

Дождь лил, и мгла качалась,

Твою сжимал я руку,

И грёза не кончалась[64].

Но это вовсе не грёза. Он очень точно воспринимает и наблюдает. Ему недостаточно грезить, чего ему достаточно – так это вскрыть эстетическую структуру стихотворения как необходимую предпосылку, как действительность, для принятия которой ему как раз и требуется настаивать на её сновидном характере.

Характерно, что он использует целый ряд средств, расширяющих пределы сознания: розы, букеты переплетающихся цветов, дождь и потоки воды – и целый ряд несовместимых качеств: открытое и закрытое, радость и страх. Как будто он ни на миг не теряет контроля над тем потоком, которому позволяет себя увлечь. Поэтому он и осмеливается назвать его сном. Единственное, что для него является определённым, – это выбор неопределённости: ни жизнь, ни смерть.

Аарструп со своей виртуозностью и прозрачностью – тем, на что нередко смотрят с недоверием и что называют изяществом, – был в состоянии поддерживать шаткую гармонию между наблюдением и фантазией.

Страх

Держи меня покрепче,

Округло-нежно, милая.

Держись, покуда в сердце

Кровь и тепло не схлынули.

Вот-вот, и разлучат нас,

Как вишенки на ветке,

Как пузыри у ручейка,

Исчезнем мы навеки[65].

В стихотворении речь идёт о двух вещах: человек хватается за мгновение и человек отлучён от мгновения. Или—или. Два переживания, которые в реальности друг друга исключают, поскольку никогда не совпадают во времени, но которые совпадают в сознании, образуя невозможное сочетание и—и: страх. Но сама формулировка

Как пузыри у ручейка,

исчезнем мы навеки —

всякому известно, что пузыри исчезают почти в ту же секунду, как образуются, и сама форма – собственное течение времени этого стихотворения напоминает пузыри в ручье – приводят к трансформации амбивалентного соотношения или—или. Два взаимоисключающих переживания как будто сливаются друг с другом, и этим же схвачена их мимолётность, которая примешивается к страху, и не то чтобы страх от этого ослабевал, напротив, он ширится и из