Забытые чувства - Ана Эм

– Non sei sola, Nika. (итал. «Ты не одна, Ника) – шепчет она.

Бьянка берет другую мою руку в свою. Ком опасно подкрадывается к горлу, и мне приходится слегка запрокинуть голову назад, чтобы не дать слезам пролиться. Не сейчас. Сейчас не время. Я не плакала в день похорон. Не плакала после. И не позволю сделать себе это сейчас.

Мой телефон вибрирует на столе, и я отстраняюсь, схватив его.

Сообщение от Адриано.

Надеюсь, ты все еще дома, потому что я приехал за тобой.

– Адриано здесь. – мои брови сходятся на переносице.

Что этот мужчина творит?

– Но разве ты не говорила, что вы должны встретится в аэропорту? – уточняет Эдда.

– Говорила, но разве Мартинелли слушает? Нет. – швыряю телефон в сумку. – Всегда делает только так, как хочется ему. И плевать, что его никто об этом не просил.

Бьянка ухмыляется, откинувшись на спинку стула:

– По-моему, некоторых мужчин не нужно ни о чем просить. Они просто знают.

Она подмигивает мне, а я закатываю глаза, не сдержавшись. Надо же, да она прямо стала его фанаткой.

Задняя дверь на кухне распахивается, и на пороге появляется Антонио.

– Машина готова, госпожа.

– Не нужно. – рассеянно бросаю, поднимаясь на ноги. – Меня заберут. В мое отсутсвие делами займется Эдда, так что…

Он тут же поворачивается к сестре, кивнув:

– Я к вашим услугам.

– «Твоим». – поправляет Эдда, вставая из-за стола.

Я хватаю небольшую сумку с пола. Сестры подходят ко мне, и вот он, наступает тот момент, который я не люблю больше всего. Прощание.

– Разница между нами будет пятнадцать часов, так что звоните только если произойдет что-то серьезное.

Они обе кивают, и Эдда вдруг прикладывает руку к груди, туда, где набито наше с ними тату. Бьянка повторяет жест, а следом и я, выдавив из себя улыбку.

Затем эти двое обнимают меня.

– Удачи тебе. – шепчет Эдда.

Удача вряд ли мне поможет.

Адриано

Я жду, присев на капот машины, и наблюдаю за тем, как розовеет горизонт.

Надеюсь, она все еще дома. Прочла сообщение и не ответила. Не то, чтобы я удивлен, но…

Раздается звук открывающейся щеколды. Железная дверь открывается, и через несколько секунд показываются светлые волосы Доминики.

Мои брови невольно ползут вверх от ее наряда. Синие джинсы, черная футболка, перчатки, бордовый кардиган и кроссовки. Кроссовки. Не думал, что она может выглядеть такой…невинной, но именно такой она сейчас кажется. Невинной и юной.

Оттолкнувшись от капота, подхожу к ней. Без каблуков ей теперь приходится сильнее запрокинуть голову назад, чтобы смотреть мне в глаза. Кажется, я начинаю понимать, почему она вечно их носит.

– Не захватила свои каблуки? – спрашиваю, даже не пытаясь скрыть веселье в голосе.

– Я не просила заезжать за мной.

– А меня и не нужно просить. – забираю сумку из ее рук, но не отхожу, продолжая изучать ее красивое лицо. – Так почему ты без каблуков сегодня?

Она раздраженно вздыхает, сложив руки на груди.

– А где твой костюм?

 Я усмехаюсь, взглянув на свою черную футболку с джинсами.

– Ты сказала, они мне не идут.

Ее брови сходятся на переносице.

– И в отличие от тебя, я выгляжу так всегда, когда не работаю.

Не дожидаясь ответа, направляюсь к багажнику и открываю его.

– Откуда знаешь, какой мой повседневный стиль? – раздается ее вопрос. – Может это он и есть.

Я смеюсь, запрокинув голову назад, и закинув вещи в машину, возвращаюсь к своей потрясающей невесте.

– Доминика Эспасито носит кроссовки на каждый день? Очень сомневаюсь. – открываю ей пассажирскую дверь. – Думаю, эта пара, что на тебе, в принципе единственная.

Ника хмурится сильнее и промолчав, забирается в машину. Я сажусь рядом с ней за руль и завожу двигатель. Только тогда она вдруг говорит, уставившись прямо перед собой:

– Это не единственная пара. Одна из трех.

На моих губах появляется широченная улыбка.

Доминика Эспасито носит самые высокие каблуки, чтобы быть наравне с мужчинами. Рост – это мелочь, но мужчины в нашем мире используют даже ее, чтобы бы возвыситься над женщиной. Только сейчас до меня доходит, что для нее это не вопрос стиля. Это защита. Внешняя броня. И тот факт, что она не чувствует в ней потребности рядом со мной…

Бросаю взгляд на ее руки. Перчатки уйдут следующими.

– Просто к слову, – бросаю я, как между прочим. – Ты мне нравишься в любом виде. В платьях, джинсах, кроссовках, каблуках. Мне плевать. Лично я предпочел бы видеть тебя обнаженной.

Щекой чувствую ее взгляд на себе, но не поворачиваюсь. Я жду. Жду, даже зная, что не получу ответа. Жду, зная, что сейчас она, как и я, вспоминает нас. В кабинете. В машине. В бассейне. Я жду, потому что готов перепробовать что-угодно, лишь бы она сорвалась, закричала, вспыхнула, открылась мне. Жду, потому что она заслуживает того, чтобы ждать.

– В костюме ты…другой. – вдруг говорит она, и я замираю, сжав руль крепче. – Босс Этерно.

– А без него?

– А без него ты просто Адриано Мартинелли.

Тебе не идут костюмы.

Вот, что она сказала мне во время нашего ужина.

Немного подумав, я спрашиваю:

– Я не нравлюсь тебе как босс Этерно?

Вздохнув, она откидывается на спинку кресла и отворачивается к окну. Если бы не старался уловить каждый ее вдох, я возможно даже и не расслышал бы ее следующие слова:

– Non puoi amare il mostro. (итал. «Чудовище не может нравиться»)

***

Спустя четырнадцать с половиной часов мы приземляемся в аэропорту Гонконга.

Я проспал большую часть полета, а остальную крутил в голове последнии слова Доминики.

Чудовище не может нравиться.

Больше она ничего мне не сказала. Вообще. Ни по дороге в аэропорт, ни на борту самолета. Было такое чувство, будто она замкнулась в себе. Не знаю, как, но я понял, что лучше на время оставить ее в покое.

Чудовище не может нравиться

Значит ли это, что она все же видит во мне чудовище?

Мы покидаем стены аэропорта и выходим на шумную душную улицу. Доминика тут же сворачивает налево и идет дальше. Как только останавливается, я опускаю наши сумки на землю и наблюдаю за ней. Выглядывая на дорогу, она что-то там высматривает, затем достает резинку из заднего кармана и начинает делать себе высокий хвост. На щеках играет легкий румянец. Сейчас она кажется какой-то другой…более живой. Будто бы не провела четырнадцать часов в небе.

– Чего мы ждем? – спрашиваю я, пытаясь проследить за