Чюрлёнис - Юрий Л. Шенявский

отвратительно тяжело – не спал по ночам и думал, что нет на свете более несчастного человека. А теперь уж больше года как-то удивительно спокойно, светло и хорошо у меня на сердце. Множество вещей мне нравится, жизнь кажется очень красивой и интересной, даже материальный вопрос, который очень осложняет внешнюю жизнь, внутри почти не производит впечатления. Познал я множество новых людей и вообще с большим удовлетворением вижу в людях куда больше достоинств, чем недостатков. Сердитый человек мне кажется отклонением от нормы и очень интересным феноменом, словно окутанный ошибочной идеей».

«Разве я солгал?»

Осенью родители отправили Ядвигу «погостить» к старшей дочери, к Марии. Они с мужем Викторасом и детьми жили на окраине Вильны.

Ядзе очень скоро заскучала по дому, часто сидела у окна и с тоской глядела во двор. В один из ноябрьских дней во дворе промелькнули темное пальто, черная меховая шапка. «Совсем, как у Кастукаса», – подумала Ядвига, но решила: показалось. Однако вскоре в прихожей послышались легкие шаги.

– Кастукас! – закричала Ядвига и выбежала в прихожую.

Да, это был он.

Кастукас – в Вильну он приезжал по делам – по просьбе матери заехал забрать Ядвигу.

По дороге на вокзал (путь не близкий) Ядзе допытывалась:

– Откуда ты едешь? Почему без Зоси?

Даже десятилетняя девочка обратила внимание: Кастукас отвечает рассеянно, невпопад. На вокзале он вообще повел себя престранно.

Попросил в кассе два билета – взрослый и детский.

Кассир высунулся из окошечка, чтобы получше разглядеть Ядзе.

– Сколько лет ребенку? – спросил.

– Восемь… исполнилось… – опять же как-то рассеянно ответил Кастукас.

Кассир покачал головой, но ничего не сказал и выдал билеты.

В поезде Ядвига спросила брата:

– Почему ты сказал, что мне восемь лет? Разве ты не знаешь, что мне скоро одиннадцатый пойдет?

Кастукас улыбнулся:

– Разве я солгал? Кассир же не спросил, когда тебе исполнилось восемь!

Уже дома Ядвиге объяснили: детский билет ровно вдвое дешевле взрослого. С деньгами и у Кастукаса, и в семье было туго, она знала.

Случайным попутчиком в поезде оказался участник вильнюсского хора Чюрлёниса Останович. Всю дорогу они с Кастукасом, словно позабыв о его сестренке, говорили об организации подобных хоров, о недавно завершившейся и будущих художественных выставках, о возрождении культуры литовского народа, о литовских народных песнях.

– Приятно, что поляк Останович с большой симпатией говорит о наших народных песнях, – отметил Кастукас.

– …которые поляк Останович полюбил в хоре Чюрлёниса, – уточнил тот.

«Не относился к практичным людям»

Константинас с Софией вернулись в Вильну.

Дни, проведенные вместе с Софией в Друскениках, Полангене и Плунгянах, были, пожалуй, самые счастливые в их супружеской жизни. Но счастливое лето заканчивается, а проблемы остаются.

Ядвига Чюрлёните пишет, что «брат не относился к тем практичным людям, которые просто и “успешно” («успешно» почему-то взято ею в кавычки. – Ю. Ш., В. Ж.) решают бытовые вопросы. Он жил в ином мире. В мире, в котором царили любовь и дружба, и еще нечто очень важное, без чего нельзя жить. Фантастический мир стал для него реальностью, а реальный каким-то чужим: в нем оказалось много лишних вещей, мелких и утомительных, “но любовь побеждает все!”».

В Друскениках готовились к свадьбе Юзе. Кастукас с Софией обещали приехать на венчание и свадьбу. Но в родительском доме Кастукас появился один. Сказал, что София приедет позже. Когда – не уточнил. Дома Кастукас пробыл недели три. София так и не приехала. Почему – неизвестно.

Кастукас – по всему было видно – сильно скучал по жене, был весь «какой-то подавленный». Накинув на плечи пелерину, взяв в руку мягкую дорожную шляпу и набив трубку табаком, он в задумчивости уходил в лес. Вернувшись – несколько часов спустя – просветленным, мог предложить кому-то из братьев, а то и Ядвиге, сыграть в четыре руки.

Однажды, когда они закончили исполнение «Героики», воскликнул:

– Браво, Воробей!

Ядвига выучила один из прелюдов Кастукаса – тот, что показался ей «слишком трудным», выучила наизусть и исполняла без ошибок. Появилась потребность – кому-то показать. Побежала к подруге – Стасе Навроцките. Отец Стаси – сезонный тромбонист друскеникского паркового оркестра. В их доме было фортепиано.

– Стася, Стася, послушай, какой замечательный прелюд сочинил Кастукас!

Послушать прелюд захотел и отец Стаси, он присел на стул у стены. Слушая, закрыл глаза. И вдруг разразился хохотом!

– Никакого смысла, никакого решительно смысла нет в этой музыке твоего брата! – вынес приговор тромбонист.

Ядвига с вызовом одним пальцем стала «выстукивать» «глупую» польскую песенку про котенка.

– Вот это другое дело – в этой мелодии смысл есть, – тромбонист резко поднялся и вышел из комнаты.

Домой Ядвига ворвалась с криком:

– Мама, мама! С музыкальным вкусом старого Навроцкиса… труба!

Случалось, Кастукас брал в руки фотоаппарат, выходил с ним на пленэр, снимал он много, увлеченно. Доставляла ему удовольствие и печать фотографий. Ядзе – в комнате с наглухо занавешенным окном – усаживалась рядышком с братом и наблюдала, как под воздействием химических растворов на прозрачном стекле проявляется графическое изображение, почему-то не так, как в ее представлении должно быть: белое – черное, и наоборот.

Свадьбу Юзе «по какому-то недоразумению» отложили.

В Друскениках Кастукас пробыл недолго, но к концу побывки казался «заметно веселее».

Чюрлёнис был серьезно озабочен будущим своей семьи, ее материальным состоянием. Некоторые надежды вселяли успех его картин на выставках в Петербурге и отзывы о его творчестве авторитетных художников. Он решает вновь ехать в Петербург. Уроки, продажа картин – это единственный способ заработка, который особенно нужен ему сейчас, когда у него семья и в скором будущем она должна увеличиться, а в Петербурге возможностей для пусть и небольшого, но особенно сейчас необходимого заработка гораздо больше.

В начале ноября сказал родителям, что уезжает в Петербург, и пообещал:

– Все следующее лето обязательно проведем здесь, в родительском доме. – И уточнил: – Уже втроем. Мама с отцом обязательно полюбят еще одного внучонка…

Глава двадцать вторая. «Затертая проза не проникнет в наш дом» (1909 год). Санкт-Петербург

София – по понятным причинам – в Петербург не поехала.

Константинас поселился на Измайловском проспекте в доходном доме, как было сказано в справочниках, «купца Т. Гусева (Евреиновой)» – скромном, четырехэтажном. Числится он под номером 5. Это второй дом от монументального Троицкого собора, третий – от Фонтанки. В трех минутах от жилья в первый приезд на Вознесенском проспекте, 55, и в десяти минутах ходьбы от дома на 7-й Роте, где еще недавно жил Добужинский – совсем недавно, в августе, Мстислав Валерианович перебрался на Дровяной переулок, в Малую Коломну.

Чюрлёнис привез с собой работы, написанные им за лето.

Из письма Константинаса Софии:

«Сегодня