Выбор - Галина Дмитриевна Гончарова

Не волхв.

Зато богатырь, как о них и сказывают. С клинком чудеса творит, стрелу в кольцо уложит, не задумается, ножи, как рукой вкладывает. И собой хорош.

Как о былинных богатырях рассказывают, так и о нем можно бы. Хоть ты парсуну рисуй с него. Кудри золотые, глаза голубые, лицо — погибель девическая.

Кому бы сказать, что с детства он любил и любит только одну девушку — конопатую девчонку соседскую, на ней и женился. Стоят они рядом — ровно павлин с воробушком, а все ж не улыбается никто. Потому что смотрит Божедар на супругу свою с нежностью и любовью. И сразу даже самым тупым ясно становится — других женщин для него на земле нет.

И она на него не нарадуется. Сына и дочку уже богатырю родила,правда, силу они принять не смогут богатырскую, ну так не вечер еще. Есть еще время, рОдит ему супруга богатырей, Добряна о том Живу-Матушку попросит,поможет.

Да не о том речь сейчас, об их беде общей.

— Благодарствую, волхва. Но о делах моих говорить не время сейчас, ты лучше сказывай, для чего меня Велигнев к тебе послал. Что я сделать должен?

Подалась Добряна вперед, зашептала, ровно даже от ветра таилась.

— Беда у нас, Божедарушка, пришла она, откуда и не ждали. На Ладоге неспокойно сейчас, волхвы угрозу чуют, и не колдовская та угроза, человеческая. Вижу, может клинок понадобиться, да не один. С дружиной ты пришел?

— С дружиной, волхва.

— Вот и ладно. Сюда всех зови, кого надобно, и встречу, и обогрею, и разместиться помогу, и от чужого взгляда укрою. Многое волхвам на своей земле позволено, сам знаешь.

Божедар про то хорошо знал.

Бывало. Всякое бывало, и из рощи небольшой полки на битву выходили, и люди в таких рощах бесследно исчезали, хоть и напросвет деревья иногда видно, и всякое в них творилось… разное.

Одним словом — заповедное место.

И людям там — заповедано.

С волхвой-то понятно, не страшно.

— Много ль народу надобно? Я бы часть сюда привел, остальных в Ладоге оставил.

Добряна только руками развела.

— Не знаю, Божедарушка. Ведомо мне, что тучи надвигаются, что молнии из них проблескивают… сначала одна туча, потом еще четыре за ней, а вот что да как… сам знаешь, не провидица я, мне все это кровью да болью дается, и то поди пойми, что там покажется.

Божедар кивнул сочувственно

— Ты, Добряна, сказала, я услышал. Двадцать человек здесь оставлю, и сам тут побуду, от греха. А к весне по друзьям клич кину — пусть тоже на Ладогу придут.

— Сам понимаешь, осторожно надо будет…

Божедар понимал то, о чем пыталась вежливо намекнуть Добряна. Очень вежливо, очень аккуратно…

Времена собственных дружин боярских прошли безвозвратно, в Лету канули. Сейчас боярину не больше двадцати боевых холопов дозволено, и то не каждому их содержание по карману. Это ж не просто так себе холоп, его одеть — вооружить — обучить надобно, коня ему купить, опять же, военный человек тренироваться должен постоянно, сложно это. Так что иные бояре старались, а большинство вид делали, не воины у них, а так, ряженые на конях.

А у Божедара своя дружина — сто пятьдесят человек, да и позвать он может три раза по столько. Немного? Так у государя Сокола пять сотен было — и ему хватило, с того и Росса началась.

Правда, Божедару власть не надобна. Ему земли новые осваивать интересно, с чужими племенами где воевать, где торговать, по горам ползать — и есть ведь, где развернуться и ему, и дрУгам его. Весь Урал для них, хоть горы, хоть тайга, хоть племена дикие — воюй, не хочу!

Вот и сейчас, пока добрался он на зов Велигнева, а потом и к Добряне — сколько времени прошло! А могло и больше пройти! Еще как могло! И в пути он задержаться мог легко, всякое быть могло.

Но — не случилось.

Вот роща, вот волхва, вот сам Божедар. И охранять он Добряну будет, покамест она опасность чувствует, а далее видно будет. Велигнев просто так ничего не говорил, позволит Род, так и клинками позвенеть придется, но покамест ждать придется.

Ничего, подождут. И такое бывало. ПлохА та дружина, которая от ожидания ржавчиной зарастает. Найдет Божедар, чем их занять.

Лучше время потерять, чем волхву или Рощу священную.

Велигнев зря не скажет.

* * *

— Государь, беда!

— Что случилось?

Борис, только недавно от Устиньи вернувшийся, уснуть еще не успел. Оно и хорошо, просыпаться не придется.

— Государь, пожар случился. И боярина Ижорского убили.

— Боярина Ижорского? Романа? Рассказывай.

Боярин Репьев, глаза приказа Разбойного, голову опустил, да и заговорил. По словам его, сегодня ночью кто-то терем боярский поджег. А боярина в горнице его прирезал, рядом с тайником.

Борис слушал, гневом наливался.

— А куда дворня смотрела?

— Так пожар тушили, государь. Я с боярыней уж поговорил, сколько смог, рыдает она, но пару слов удалось вырвать. Говорит, была у мужа ухоронка, а что в ней — не ведает. За ней боярин в огонь и кинулся.

— А тать и подвернулся.

— Это кто-то свой, государь. Чтобы вот так пройти через заслоны все незамеченным, и псы цепные его не порвали, и терем поджег негодяй, и дождался, пока боярин за добром своим побежит, не выдержит… не способен на такое никто чужой, слишком многое знать надобно о боярине.

Борис выдохнул медленно, кулаки разжал.

— Вот что, боярин. Веди-ка ты следствие, и татя мне представь, хоть землю носом рой, а только сыщи эту погань!

Василий Репьев поклонился.

— Воля твоя, государь. Всех расспрошу, а только татя сыщу.

Борис кивнул.

Предупреждать боярина не стал. За то и ценил он Репьева, что неглуп был боярин. И знал — под пыткой каждый сознается. Да хоть бы в чем! И в злоумышлении, и в убийстве — как пытать будут, так и сознается. А только татю от этого ни жарко, ни холодно, он на свободе как гулял, так гулять и будет. Потому пытки боярин Репьев не уважал, а вот розыск вести умел, и люди его не даром хлеб свой ели. И доносчики, и слухачи у него везде, кажись, были.

Знал Борис, искать боярин будет по совести, невиновного государю не подставит, зря