Том 1. Сказки, легенды, притчи. Демиан. Сиддхартха. Путь внутрь - Герман Гессе

— Ты часто бываешь в пивных? — спросил он меня.

— Ну да, — ответил я вяло. — А что еще делать? В конечном счете это самое веселое занятие.

— Ты думаешь? Ну, может быть. Что-то хорошее в этом есть — дурман, некое вакхическое настроение! Но мне кажется, что большинство людей, завсегдатаев подобных заведений, все это уже потеряли. У меня такое чувство, что вот эта беготня по кабакам и есть самый обывательский стиль жизни. Провести ночь среди горящих факелов, в прекрасном упоении дурмана — это я понимаю! Но изо дня в день рюмку за рюмкой… это что-то искусственное. Можешь ли ты, например, представить себе Фауста вечер за вечером в одной и той же подвыпившей компании?

Я снова выпил, враждебно посмотрел на него, но с кроткостью заметил:

— Не каждый может быть Фаустом.

Он взглянул на меня удивленно.

Потом засмеялся, как когда-то, весело и снисходительно.

— Не будем спорить. Конечно, жизнь пропойцы или забулдыги интересней жизни безупречного бюргера. Кроме того, я где-то читал об этом, жизнь забулдыги — лучшая подготовка к мистической практике. Не случайно именно такие люди, как святой Августин[46], становятся провидцами. Он ведь раньше тоже ценил земные радости.

Я был исполнен сомнения и ни в коем случае не хотел допустить, чтобы он взял верх. А потому сказал довольно развязно:

— Да, у каждого свой вкус. Я, по правде говоря, не испытываю ни малейшего желания стать провидцем или чем-нибудь в этом роде.

Демиан взглянул на меня, слегка сощурив глаза, как будто видел насквозь.

— Милый Синклер, — заговорил он медленно, — я совсем не имел намерения сказать тебе что-то такое, что тебе неприятно услышать. Кстати, ни один из нас не понимает, зачем ты пьешь сейчас рюмку за рюмкой. Это знает, наверное, нечто, двигающее твоей жизнью. Так хорошо быть уверенным в том, что кто-то внутри нас все знает, делает все лучше, чем мы сами. А теперь извини, мне нужно домой.

Мы сухо попрощались. Я продолжал сидеть, допивая бутылку до конца в большом раздражении, усилившемся, когда я увидел, что Демиан, уходя, заплатил по счету.

Теперь я вспомнил этот маленький эпизод. Демиан не выходил у меня из головы. И его слова, сказанные мне тогда в кабаке на окраине города, возникали в памяти с полной ясностью: «Так хорошо быть уверенным в том, что кто-то внутри нас все знает».

Я посмотрел на портрет — он уже совсем погас. Но глаза еще горели. Это был взгляд Демиана. А может, это был некто внутри меня, тот, кто все знал.

Как я тосковал по Демиану! Я не имел о нем сведений и не мог его найти. Знал только, что он учится в каком-то университете и что после окончания школы они с матерью уехали из нашего города.

Я вспомнил обо всем, связанном с Максом Демианом, вплоть до старой истории с Кромером. Вновь начинали звучать слова, сказанные Демианом когда-то, и все это сохраняло свой смысл еще и сегодня, было актуально и важно. И его слова при последней нашей встрече, мало приятной для меня, слова о святом и грешнике, вдруг вспыхнули в моем мозгу. Не так ли все было со мной? Разве и я не жил в грязи и дурмане, потерянный и оглушенный вплоть до того момента, когда во мне проснулся прямо противоположный жизненный импульс — потребность в чистоте, тоска по святому идеалу!

Я продолжал вспоминать. Уже давно настала ночь, на улице шел дождь… Да, был еще разговор под каштанами, когда Демиан спрашивал меня о Франце Кромере и в первый раз угадал мою тайну. Одно воспоминание следовало за другим: разговоры по дороге домой, уроки закона Божьего. И в конце концов моя самая первая встреча с Максом Демианом. Что тогда было? Я не сразу смог вспомнить. Но я не торопился, целиком погрузившись в мысли. Наконец это тоже всплыло. Мы остановились возле нашего дома, после того как он рассказал мне о Каине. Потом он заговорил о старом, полустершемся гербе, который был выбит на большом камне, расширяющемся кверху, над входной дверью нашего дома. Он сказал, что ему это интересно и вообще не следует оставлять такие вещи без внимания.

Ночью мне приснился Демиан и герб. Демиан держал его в руках, и он все время изменялся: то становился маленьким и серым, то гигантским и разноцветным. Демиан, однако, говорил, что герб один и тот же, а в конце концов заставил меня его съесть. Проглотив герб, я вдруг почувствовал, охваченный ужасом, что геральдическая птица растет, расширяется и начинает меня пожирать изнутри. В смертельном страхе я содрогнулся во сне и пробудился.

Была глубокая ночь. Дождь продолжался. Я встал, чтобы закрыть окно, и наступил на что-то светлое, лежавшее на полу. Утром я увидел, что это моя картина. Она отсырела и вся покоробилась. Я расправил лист и, покрыв с обеих сторон бумагой, вложил для просушки в толстый том. На следующий день я взглянул на него — лист был уже сухой, но изображение изменилось. Красные губы стали бледнее и тоньше. Теперь это действительно был в точности рот Демиана.

Я принялся за новую картину — геральдическую птицу. Я не знал точно, как она выглядела. Кое-что в птице — это я хорошо помнил — давно уже нельзя было разглядеть даже с близкого расстояния: литон был очень старый и многократно закрашенный. Птица стояла или сидела на чем-то, может быть, на цветке или на корзинке, гнезде или верхушке дерева. Об этом я не думал и начал с того, что помнил точно. Повинуясь какому-то импульсу, я стал рисовать яркими красками, голова птицы оказалась на моей картине желто-золотой. Когда было настроение, я продолжал картину и закончил ее через несколько дней.

Это оказалась хищная птица с резко очерченной смелой головой ястреба. Она была погружена до половины в темный земной шар, из которого всеми силами старалась выбраться, как из огромного яйца. И все это на фоне ярко-голубого неба. Чем дольше я смотрел на лист, тем больше мне казалось, что это и есть тот самый цветной герб, который мне приснился.

Написать Демиану письмо казалось мне невозможным, даже если бы я знал, куда писать. И тогда я решил в том самом состоянии мечтательного предчувствия, в котором я жил в это время, послать ему картину