Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

Дай Бог в гробу не горбиться,

Мои молитвы путая,

Малиновая горлица

Серебряного утра!

С Цветаевой проявляется один любопытный миф.

Рассказывают, что Басилова поехала с Ариадной Эфрон в Елабугу. Они посетили дом – последнее пристанище Цветаевой. Там оставались какие-то вещи поэтессы. В том числе жилетка на волчьем меху. Выкупили у хозяев всё это. Ариадна просит Басилову примерить жилетку. Жилетка ей очень идёт. Сидит как влитая. Ариадна не задумываясь дарит подруге эту «реликвию».

Лев Алабин давал эту историю немного по-другому: «Алла Рустайкис после войны ехала на пароходике по Каме. Заехала в Елабугу, нашла дом, в котором жила Цветаева, и купила у хозяйки дома принадлежавшую Цветаевой волчью шкуру. Потом сшила из неё жилетку»[585].

В этой жилетке – по преданиям наших дней – Губанов читал стихи. Любил писать и рисовать в ней. Когда ссорился с Басиловой и уходил из дома, забирал эту жилетку как самое дорогое, что было – и для него, и для возлюбленной.

Верить в это или нет, непонятно. Была ли жилетка – вопрос[586]. Может быть, была волчья шкура? Так или иначе, можно обратиться к прямым свидетельствам… Цветаевой. Она писала[587]:

С большою нежностью – потому,

Что скоро уйду от всех, —

Я всё раздумываю, кому

Достанется волчий мех,

Может, правда, он достался Басиловой и Губанову?

Можно подойти к этой истории по-другому и рассмотреть её как эхо… сначала выдумки Генриха Сапгира. Тот любил рассказывать, что ездил в Елабугу, был в доме Цветаевой и нашёл там гвоздь, на котором она повесилась. Выдрал его. Привёз в Москву. И теперь при случае показывает хмельной братии.

А эта история в свою очередь восходит к Пастернаку, который приехал провожать Цветаеву в эвакуацию и привёз крепкую верёвку, чтобы перевязать чемодан. Он тогда как будто сказал: «Хорошая верёвка – хоть вешайся».

Поэты живут мифами и легендами, порой упоённо их создают. Разрушать их, развенчивать надо, но эта история настолько прекрасна, что пусть останется до конца не познанной.

Есть ещё одно любопытное пересечение: губановская «Поэма конца» (1983) восходит и к Цветаевой, и к Василиску Гнедову – с их одноимёнными поэмами.

У нашего героя было:

Раскрасневшись, словно девочки,

розы падают к ногам.

Не меня поставят к стеночке,

наведут на грудь наган.

И на лестницы парадные

брызнет кровь и там, и тут.

Не меня в туманы ватные,

скрутив руки, поведут.

Вся в царапинах и ссадинах,

в присвистах и бубенцах,

моя родина, ты – гадина,

и стоишь на подлецах.

В цветаевской поэме[588], несмотря на явные любовные переживания, весь нерв держится на расхристанности, раздёрганности и разорванности лирического высказывания. Всё тонет в красных красках и бесчинствах, которые творятся на Родине.

Так или и́наче, друг, – по швам!

Дребезги и осколки!

Только и славы, что треснул сам:

Треснул, а не расползся!

Что под намёткой – живая жиль

Красная, а не гниль!

О, не проигрывает —

Кто рвёт!

Загород, пригород:

Лбам развод.

По слободам казнят

Нынче, – мозгам сквозняк!

О, не проигрывает, кто прочь —

В час, как заря займётся.

Целую жизнь тебе сшила в ночь

На́бело, без намётки.

Так не кори же меня, что вкривь.

Пригород: швам разрыв.

Души неприбранные —

В рубцах!..

Загород, пригород…

Яр размах

«Души неприбранные» – вот на чём концентрируются оба поэта.

А ещё «Поэмой конца» заканчивалась книга «Смерть искусству» Василиска Гнедова: в этом тексте не было ни одного знака (в книге – чистая белая страница, наверху только заголовок). Однако при чтении вслух Гнедов, по свидетельству Владимира Пяста, делал один жест рукой – выходил небольшой футуристический перформанс: «Слов она (поэма) не имела и вся состояла только из одного жеста руки, поднимаемой перед волосами, и резко опускаемой вниз, а затем вправо вбок. Этот жест, нечто вроде крюка, и был всею поэмой…»[589]

Легко можно представить, какие жесты руками делал (ну, мог бы делать) Губанов при чтении своей поэмы.

Кухня

При всех скандалах и несмотря на сложный характер, гений остаётся гением. В конце этой главы хотелось дать несколько эпизодов кулинарных изысков, на которые был способен Губанов. Когда он женится во второй раз (об этом речь впереди), он, одомашненный, начнёт «гулять с коляской, печь блины, высоко подбрасывая их на сковородке, вкусно готовить курицу и заваривать чай по собственному рецепту, водрузив чайник на подаренную другом-скульптором гипсовую шляпу»[590]. Ещё доводилось слышать следующее от одной из его подруг жизни: «Чай любил. Кофе не то чтобы не любил, а достать его было невозможно. Чёрный чай. У него даже была целая церемония. Он ставил чайник на плиту. Сверху – чайник с заваркой. И паром его обдавал. То есть заваривал ни в коем случае не кипятком, а паром. Добавлял немного в стакан с чаем грейпфрутовый сок или апельсиновый». Любимцевой запомнилось, как он готовил, казалось бы, обыкновенную яичницу: «Он меня приучил, я до сих пор это люблю, – яичница с помидорами. Как-то ловко и быстро готовил. Когда он трезвый, совершенный чистюля был».

Кублановский с аппетитом рассказывал о приготовленном кролике:

«Один раз был у Лёни в Кунцево. Я работал ночным сторожем на Тишинке. На строительстве дома. И однажды после смены, полдевятого утра, иду мимо Тишинского рынка, и навстречу Губанов с хозяйственной сумкой. Мы сто лет не виделись. Он и говорит сходу: “А я сейчас кролика купил! Поехали ко мне? Я приготовлю его”. Приготовил совершенно ге-ни-аль-но. Я до этого был у него дома где-то в районе Аэропорта. И вот один раз был в Кунцево. Мы тогда сели на кухне – дома больше никого не было – хорошенько выпили, вкусно поели, я читал ему стихи, которых он никогда не знал – ему очень понравилось моё стихотворение “Прощание игумена Филиппа с Соловецким монастырём” (1566). Это была последняя душевная наша встреча»[591].

Владимир Батшев вспоминал о приёме в доме Басиловой, где поджаривали сулугуни:

«Меня угостили горячим сыром сулугуни