Нормальный как яблоко. Биография Леонида Губанова - Олег Владимирович Демидов

«Спиритический сеанс один раз был. И я думаю, что Лёня там случайно оказался. Он этим не увлекался, нет. Я сомневаюсь, что он вообще верующий был. Хотя вон Алабин так считает, Андрей Журбин – тоже. Нет. Он совершенно такое впечатление не производил. И вот на сеанс знакомые позвали. Я совершенно не помню, кто это был. Это люди, которых я не знала. Но это была солидная публика».

Расстались с Любимцевой странно. После похода в гости к художнику Игорю Блиоху она оставила его спящим в метро[581]:

«Лёня был на удивление благодушен, несмотря на обилие спиртного, ни к кому не задирался, разве что отсаживал меня от гостей мужского пола. Возвращались с последним поездом метро, в пустом вагоне, Лёня спал головой у меня на коленях, и тут, на перегоне между “Динамо” и “Белорусской”, мне эта позиция показалась крайне неприличной, я осторожно переложила его голову на сиденье и вышла, не доехав остановки до Маяковки. Лёню разбудили на конечной».

Переворачивая столы

Губанов был как «праздник, переходящий в коммунальный скандал». С Любимцевой он всего два раза сходил в ресторан – больше она не решалась – оба раза с большим скандалом. Один раз – с Михаилом Ардовым – сегодня это священник, а тогда был молодой человек, в модненькой кофточке, импозантный. Поэт пошёл в магазин зачем-то, возвращается, говорит:

– Пошли сейчас в ресторан!

– Какой ресторан? У нас денег нет.

– Сейчас пойдём. С Ардовым!

И, конечно, пошли. Но всё закончилось большим скандалом с битьём посуды, так что их оттуда выставляли с милицией.

В другой раз разразился вдохновенным монологом, обещая устроить еврейский погром Любимцевой и Ба-силовой. Говорил, что соседи, даже если услышат драку, стоны и ругань, не будут заступаться, ибо полностью поддержат его бытовой антисемитизм.

Это было и в шутку, и всерьёз.

Ругается опять с Лимоновым. Тот в 1973 году как-то ездил на дачу к Евтушенко, шёл мимо переделкинского кладбища[582]:

«…я был у него на даче в Переделкино, ездил искать защиты от нависшего тогда надо мной КГБ. От того Евтушенки мало что помню, разве что дорогу в Переделкино на метро и электричке и что тогда я прошёл через кладбище, где на могиле Бориса Пастернака сидели пьяные СМОГисты. Что-то они мне язвительное бросили, а я – им. Я отказывался сидеть на могиле Пастернака, они меня осуждали за это. Кажется, я послал их на х…»

Хулиганил ещё хуже, чем прежде. Любимцева рассказывала, как он ни за что ни про что отправил Владимира Достоевского в институт Склифосовского[583]:

«Помню на дне рождения – у Лёни был очень близкий приятель Саша Парфёнов, о нём как-то позабыли, но он умер лет десять назад – на дне рождения его было много гостей, большой стол, и кончилось тем, что Лёня перевернул стол со всеми напитками, с едой.

Ещё у него была манера: вот сидит человек – это у меня было, я видела – Володя Достоевский, напротив него, на табуретке, Лёня вынимает из-под него табуретку и бьёт его по голове. Вот такой вот был Лёня!.. У этого Достоевского даже выражение лица не изменилось при этом. Его моя подруга повезла потом в Склифосовского.

Я не скажу, что подобное было каждый раз. Конечно, нет. Но случалось».

Он уже не разбирал, где можно куролесить, где нельзя. Москва – большая деревня, в каждом доме знакомые, а если и незнакомые, то через пару минут общения, через пару стихов и пару рюмок водки всё встанет на свои места.

Николай Климонтович писал о скандале в литературном объединении старого старшего товарища Иодковского[584]:

«У этого мероприятия был свой ритуал, включавший, прежде чем начнется флирт и пьянка, прослушивание какого-нибудь графоманского бреда очередного открытого Эдмундом дарования. Лёня и без того не выносил, когда внимание компании не было сосредоточено на его персоне, а тут ещё, как на грех, читалось и вовсе нечто запредельное. И в какой-то момент Лёня, до того терпевший и мрачно сосавший свой портвейн, вскочил в ботинках на диван, хлопнул об пол стакан и принялся читать собственные стихи в своей обычной манере – страшно воя, гнусавя и шаманя. И тут Эдик, который в своё время тоже немало носился с “молодыми гениями”, но теперь уж к ним поостыл, пожалев, видно, диван и посуду, возмутился и довольно веско – на правах хозяина – распорядился, чтобы я забирал Лёню, уже в дым пьяного, ко всем чертям, и что он не намерен терпеть его выходки. Я был оскорблен за Лёню и возмущен поведением Эдмунда, покусившегося ради сохранности паршивого продавленного дивана – на святое, на гениальный Лёничкин распев и вдохновение. Я сгрёб сопротивлявшегося Лёнечку, порывавшегося “дать в морду мещанину” (кстати, ростом он доходил Эдику хорошо если до подбородка), кое-как вывел на улицу, уговорил таксиста всё-таки посадить нас, привёз к себе».

Хорошо, что был рядом Климонтович. В иной раз приходилось со всем разбираться самому и, подбоченясь, требовать от публики трёшку на метро – и это при цене-то в пять копеек за проезд.

Марина Цветаева

Валерия Любимцева рассказывала, как Губанов подарил ей чужую машинопись ещё не изданной Цветаевой. Такой подарок, а надо возвращать… Поэт вообще легко относился к таким вещам.

Важно, что в этот период пишется одно из лучших стихотворений «Была б жива Цветаева…», которым открывается сборник «Иконостас» (1974).

Была б жива Цветаева,

Пошёл бы в ноги кланяться —

Пускай она седая бы

И в самом ветхом платьице.

Понёс бы водку белую

И пару вкусных шницелей,

Присел бы наглым беркутом —

Знакомиться ль? Молиться ли?..

Пускай была бы грустная

И скатерть даже грязная,

Но только б слышать с уст её

Про розовое разное.

Но только б видеть глаз её

Фиалковые тени

И чудо чёлки ласковой

И чокнуться в колени.

<…>

Была б жива Цветаева,

Пошёл бы в ноги кланяться

За то, что не святая ты,

А лишь страстная пятница.

И грустная, и грешная,

И горькая, и сладкая,

Сестрица моя нежная,

Сестрица моя славная.