Диалог с Богом. История противостояния и взаимодействия человечества с Творцом - Джордан Питерсон

Третья глава книги Бытия продолжает раскрывать природу Бога: Он – спутник мужчины и женщины, не испытывающих гордыни и мучительного самосознания (3:8–13); Он – тот, кто следит за дерзкими и безрассудными отклонениями от прямого и узкого пути и карает за них (3:16–24). В истории о Каине и Авеле Бог – это высшее благо, которому должна быть посвящена жертва (Быт 4:3–4), и дух, предостерегающий, когда мы не стремимся сделать эти жертвы самыми лучшими (Быт 4:4–7); в истории о Всемирном потопе – это дух, который призывает мудрых готовиться, когда надвигаются бури (Быт 6:13–18); в истории о Вавилонской башне – это дух, который должен быть скрыт на вершине, чтобы не произошла катастрофа и чтобы не распалось все, даже способность произносить искупительное Слово и оставаться ему верным (Быт 11:7–19). Если вы сомневаетесь в правдивости этих историй, спросите себя: чему они учат? Что происходит в реальном мире, когда мы подражаем неверной модели; когда поклоняемся ложному Богу; когда подрываем фундамент или возводим на вершину неправильный дух? Что происходит с вавилонскими башнями, которые мы постоянно создаем и воссоздаем – когда они становятся непомерно громоздкими и надменно присваивают себе атрибуты всеведения, вездесущности и всемогущества? Разве не в этом сама суть тоталитарного государства?

Лидеры таких обществ возвеличивают себя (или предмет своей «веры» – как правило, подтверждающий их притязания на моральную необходимость вознесения себя на вершину). Разве не это главная черта худших монстров XX века: Сталина, Гитлера, Мао? И каковы были последствия? Полное непонимание; полная неспособность общаться; абсолютная невозможность плодотворного диалога – не в последнюю очередь потому, что сам принцип Логоса, от которого зависит этот диалог, был не просто отброшен, а вывернут наизнанку; не в последнюю очередь потому, что каждый гражданин такого государства лгал себе и всем остальным абсолютно обо всем и всегда; и потому, что из-за участия в этой бесконечной литании лжи приходилось постоянно отрицать даже самые очевидные истины.

Этот мотив – один из тех, что ужасают сильнее всего в произведениях Солженицына: если советский гражданин во времена Сталина осмеливался жаловаться даже на собственную боль, он немедленно и бесповоротно становился врагом государства и подлежал жестокому наказанию (вместе со своей семьей и, возможно, всеми знакомыми и сочувствующими). Вы понимаете, что вы действительно в аду, когда не можете даже признать реальность собственных страданий. Нигилизм и моральный релятивизм доведены до крайности: даже ваш страх и боль – и, что еще хуже, страх и боль ваших любимых – необходимо отрицать. Означает ли это, что никто из жителей ада не признает существования своей обители? Вероятно, все именно так, и от этого еще страшнее.

Вот еще одна цитата из Солженицына – он, после тюрьмы, размышляет о своем юношеском высокомерии: «В упоении молодыми успехами я ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами. На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое шевеление добра». И там же он пишет о том, что гордые идеологи готовы лгать даже о собственных несчастьях в нежелании признавать свидетельства чужих страданий:

С другом моим Паниным лежим мы так на средней полке вагон-зака, хорошо устроились, селедку в карман спрятали, пить не хочется, можно бы и поспать. Но на какой-то станции в наше купе суют – ученого марксиста! Это даже по клиновидной бородке, по очкам его видно. Не скрывает: бывший профессор Коммунистической Академии. Свесились мы в квадратную прорезь – с первых же его слов поняли: непробиваемый. А сидим в тюрьме давно, и сидеть еще много, ценим веселую шутку – надо слезть позабавиться! Довольно просторно в купе, с кем-то поменялись, стиснулись.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

– Вам не тесно?

– Да нет, ничего.

– Давно сидите?

– Порядочно.

– Осталось меньше?

– Да почти столько же.

– А смотрите – деревни какие нищие: солома, избы косые.

– Наследие царского режима.

– Ну да и советских лет уже тридцать.

– Исторически ничтожный срок.

– Беда, что колхозники голодают.

– А вы заглядывали во все чугунки?

– Но спросите любого колхозника в нашем купе.

– Все посаженные в тюрьму – озлоблены и необъективны.

– Но я сам видел колхозы…

– Значит, нехарактерные.

(Клинобородый и вовсе в них не бывал, так и проще.)

– Но спросите вы старых людей: при царе они были сыты, одеты, и праздников сколько!

– Не буду и спрашивать. Субъективное свойство человеческой памяти: хвалить все прошедшее. Которая корова пала, та два удоя давала. – Он и пословицей иногда. – А праздники наш народ не любит, он любит трудиться.

– А почему во многих городах с хлебом плохо?

– Когда?

– Да и перед самой войной…

– Неправда! Перед войной как раз все наладилось.

– Слушайте, по всем волжским городам тогда стояли тысячные очереди…

– Какой-нибудь местный незавоз. А скорей всего, вам изменяет память.

– Да и сейчас не хватает!

– Бабьи сплетни. У нас 7–8 миллиардов пудов зерна.

– А зерно – перепревшее.

– Напротив, успехи селекции…

И так далее. Он невозмутим. Он говорит языком, не требующим напряжения ума. Спорить с ним – идти по пустыне. О таких людях говорят: все кузни исходил, а некован воротился.

Почему потомки Каина склонны обожествлять техническое мастерство? Не в последнюю очередь потому, что на них поставлена печать и они лишены присутствия Бога, поэтому нечто иное неизбежно пытается проявить себя как единство, – иначе приходят страхи, имя которым легион, – и именно оно, скрытое, искушающее, притязает на власть. Каин уже поставил себя в качестве абсолютного судьи бытия – вспомним, с каким безрассудством он винил Бога в недостатках творения, подразумевая, пусть и неявно, что мог бы сделать лучше. Вот суть его обиды и злости, и именно поэтому он отдается во власть гордыни и высокомерия. Вот исток желания потомков Каина возводить Вавилонскую башню и их неудержимой склонности к тоталитарному духу и восхищению им. Эта тенденция, этот прогресс ничем не отличаются от поклонения люциферианскому интеллекту. Соблазн решать вечные экзистенциальные проблемы исключительно при помощи технологий вечен и сам по себе, и у наших творений, интеллектуальных и механических, есть явная и необходимая роль, по крайней мере, когда они занимают свое подчиненное место в