Начало эры разума - Уильям Джеймс Дюрант

может сохранять плоть от гниения, он однажды весной прервал путешествие, чтобы купить птицу. Он убил ее и набил снегом, а затем обнаружил, что его знобит. Он отправился в близлежащий дом лорда Арундела, где его уложили в постель. Он думал, что неприятности скоро пройдут; он писал, что эксперимент «удался на славу». Он сохранил птицу, но потерял свою жизнь. Его охватила лихорадка, мокрота душила его; 9 апреля 1626 года он умер в возрасте шестидесяти пяти лет, внезапно потухшая свеча.

Он не был, как считал Поуп, «самым мудрым, самым ярким, самым подлым из людей».73 Монтень был мудрее, Вольтер — ярче, Генрих VIII — злее; а враги Бэкона называли его добрым, отзывчивым и быстро прощающим. Он был самолюбив до грани раболепия и достаточно горд, чтобы разгневать богов; но мы разделяем эти недостатки в достаточной степени, чтобы простить его человечность за свет, который он пролил. Его эгоизм был ветром в его парусах. Видеть себя такими, какими нас видят другие, было бы просто невыносимо.

Он был не ученым, а философом науки. Диапазон его наблюдений был огромен, но поле его спекуляций было слишком обширным, чтобы у него оставалось много времени на специальные исследования; он предпринял несколько попыток, но без особого результата. Он сильно отставал от прогресса современной науки. Он отверг астрономию Коперника, но привел прекрасные доводы в пользу этого.74 Он игнорировал Кеплера, Галилея и Напьера. Он часто отмечал (как, например, в «Новой Атлантиде»), но все же недооценивал роль воображения, гипотез и дедукции в научных исследованиях. Его предложение о терпеливом сборе и классификации фактов хорошо сработало в астрономии, где наблюдения за звездами и записи тысяч студентов дали Копернику индуктивный материал для его революционных выводов; но оно мало походило на реальные методы, с помощью которых в его время были открыты законы движения планет, спутники Юпитера, магнетизм Земли и циркуляция крови.

Он не утверждал, что открыл индукцию; он знал, что многие люди практиковали ее до него. Он не был первым, кто «сверг Аристотеля»; такие люди, как Роджер Бэкон и Петрус Рамус, занимались этим уже несколько веков. И Аристотель, которого они свергли, был не (как иногда понимал Фрэнсис Бэкон) греком, который часто использовал и восхвалял индукцию и эксперимент, а трансмогрифицированным ille philosophus арабов и схоластов. Бэкон хотел свергнуть ошибочную попытку вывести средневековые вероучения из античной метафизики. В любом случае, он помог освободить Европу эпохи Возрождения от слишком судорожного почитания античности.

Он был не первым, кто подчеркивал, что знание — это путь к власти; Роджер Бэкон сделал это, а Кампанелла с бэконовской точностью сказал: «Tantum possumus quantum scimus» — наша сила пропорциональна нашему знанию.75 Возможно, государственный деятель излишне подчеркивал утилитарные цели науки. Тем не менее он признавал ценность «чистой» науки по сравнению с «прикладной», «света» в отличие от «плодов». Он призывал изучать как цели, так и средства и знал, что столетие изобретений создаст больше проблем, чем решит, если оставит человеческие мотивы неизменными. В своей собственной моральной слабости он мог обнаружить пропасть, созданную прогрессом знаний вне дисциплины характера.

Что остается после всех этих ретроспективных умозаключений? Вот что: Фрэнсис Бэкон был самым мощным и влиятельным интеллектуалом своего времени. Шекспир, конечно, стоял выше его в воображении и литературном искусстве; но ум Бэкона пронизывал вселенную, как прожектор, с любопытством заглядывая в каждый уголок и тайну космоса. В нем был весь захватывающий энтузиазм эпохи Возрождения, все волнение и гордость Колумба, безумно плывущего в новый мир. Услышьте радостный крик этого Петуха, возвещающего о наступлении рассвета:

Таким образом, я завершил эту часть обучения, касающуюся гражданского знания; а с гражданским знанием я завершил человеческую философию; а с человеческой философией — философию вообще. И теперь, когда я сделал некоторую паузу, оглядываясь на то, что я прошел, это сочинение показалось мне, насколько человек может судить о своей работе, не намного лучше того шума или звука, который издают музыканты, настраивая свои инструменты; в этом нет ничего приятного для слуха, но все же это причина того, что музыка после этого становится слаще. Так и я довольствовался тем, что настраивал инструменты муз, чтобы на них могли играть те, у кого руки лучше. И, конечно, когда я вижу перед собой состояние этих времен, в которые обучение совершило свое третье посещение или обход, во всех его качествах, таких как превосходная быстрота и живость умов этого века; благородная помощь и свет, которые мы имеем благодаря трудам древних писателей; искусство печати, которое доносит книги до людей всех состояний; открытость мира посредством навигации, которая раскрыла множество экспериментов и массу естественной истории;… Я не могу не быть убежденным в том, что этот третий период времени намного превзойдет время грекской и римской образованности…Что же касается моих трудов, то если кто-либо, если кто-либо доставит удовольствие себе или другим в порицании их, пусть обратится с древней и терпеливой просьбой: Verbere sed audi [Ударь меня, если хочешь, только выслушай меня]; пусть люди порицают их, так они наблюдают и взвешивают их».76

Поскольку он выражал самую благородную страсть своего века — улучшение жизни путем расширения знаний, — честность воздвигла в его память живой монумент влияния. Ученых будоражил и вдохновлял не его метод, а его дух. Как освежающе, после веков, когда умы были заточены в своих корнях или запутались в паутине собственных желаний, встретить человека, который любил острый привкус фактов, живительный воздух поиска и находок, изюминку бросать линии сомнения в самые глубокие бассейны невежества, суеверия и страха! Некоторые люди в ту эпоху, например Донн, считали, что мир разлагается, спешит к своему концу; Бэкон же возвещал своему времени, что оно — юность мира, бурлящего жизнью.

Поначалу люди не слушали его; в Англии, Франции и Германии предпочитали доводить состязание вер до вооруженного конфликта; но когда ярость остыла, те, кто не был скован определенностью, организовались в духе Бэкона для расширения империи человека не над людьми, а над условиями и помехами человеческой жизни. Когда англичане основали Лондонское королевское общество для усовершенствования естественных знаний (1660), именно Фрэнсис Бэкон был признан его вдохновителем, а дом Саломона в «Новой Атлантиде», вероятно, указывал на цель.77 Лейбниц прославил Бэкона как возродителя философии.78 А когда философы эпохи Просвещения собрали свою потрясшую мир «Энциклопедию» (1751), они посвятили ее