Он увидел солнце. Егор Летов и его время - Александр Витальевич Горбачев

забросала его вопросами о том, что, собственно, происходит. «Я живой очень человек, – говорил он, объясняя, что снова намеревается „воевать“ и давать концерты. – Жизнь заставляет действовать. На месте нельзя же находиться». Поговорили и про «Сто лет одиночества», и про наркотики, и про художников Грюневальда и Гросса, и даже про «психотерроризм»: Летов рассказал, что в Киеве к нему якобы приходили «психофашисты» из КГБ и предлагали сотрудничество, но он категорически отказался. Потом кто-то все-таки додумался вручить музыкантам гитару, и они с Неумоевым сыграли несколько песен.

«Трогаюсь опять назад в ДК… У входа скорые стоят, одна реанимационная машина, кто-то под капельницей лежит: хорошенько „пощекотали“, – вспоминал автор журнала „Окорок“, который пришел на „Руководство к действию“ как обычный зритель. – Захожу в зал. В фойе музыка играет… Люди стоят. Заглядываю через плечо: сидит Ромыч на табуретке, играет… Я после всей этой войны охуел. Она же была и есть! Здесь пиздят всех, а он сидит… <…> Присматриваюсь: на карачках рядом сидит Егор. Все кричат: „Егор, давай! Егор, пой!!!“»

Летов начал с новой вещи про то, как «поднимается с колен моя Родина», продолжил «Дурачком» и далее объявил, что исполнит «советскую песню». Имелась в виду «Шла война» – ее текст в начале 1960-х сочинил поэт и бард Булат Окуджава (по иронии судьбы после октябрьских событий 1993-го он подписал открытое письмо президенту Ельцину с требованием запретить «все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений», а также соответствующие «органы печати»). Когда Летов объявил: «Это советская песня. Ужасно мне нравится», – пьяный голос из толпы прокомментировал: «Это, может быть, не очень все хорошо, но человек неплохой. То есть похуй – может быть, это все плохо, но это искренне, это уже хорошо».

После акции музыканты с друзьями поехали домой к Грехову и продолжили вечеринку: как вспоминала Полина Борисова, они выпивали, слушали музыку, а уже совсем ночью стали танцевать на диванах – так громко, что приехала милиция. Впрочем, Летов и компания отделались внушением. «Русский прорыв» начался.

* * *

И все-таки: что случилось, Егор? Почему человек, спевший «Тоталитаризм» и «Колыбельную» («Положили немало жизней / В жертву важным экспериментам / Строя каторги и каналы / Всё во славу святым заветам») и получивший за это обоснованную репутацию матерого антисоветчика, примкнул к бывшему члену общества «Память» Дугину и Проханову, которого называли «соловьем Генштаба»?

К политическому повороту Летова начала 1990-х часто применяют его строчку «Я всегда буду против», – как будто она что-то объясняет. На самом деле она не объясняет ничего: против можно быть очень по-разному. Например, в те же дни после октябрьских потрясений «Независимая газета» опубликовала открытое письмо авторитетных диссидентов Владимира Максимова (его книги выходили, в частности, в издательстве «Посев»), Андрея Синявского и Петра Абовина-Егидеса: они с ужасом цитировали кровожадные тексты сторонников президента, напоминали, что Верховный Совет был легитимным российским парламентом и требовали, чтобы Ельцин ушел в отставку – то есть выступали против действующей власти, вовсе не становясь на сторону так называемых «красно-коричневых».

Сам Летов впоследствии, уже отойдя от партий и митингов, называл свое поведение культурной провокацией, парадоксальным концептуалистским жестом: «Главное – постоянно все менять. Создать огромную систему мифов. <…> Кто-то думает, что я сейчас в одном месте, а я на самом деле давно уже в другом, в третьем… Приходят, скажем, ко мне коммунисты и спрашивают: „Ты – коммунист?“ „Да, я – коммунист“. К фашистам приду: „Да, я такой…“ К анархистам – то же самое. И если кто-то попытается в этом серьезно разобраться, то у него через некоторое время крыша поедет». Это тоже кажется позднейшей надстройкой. Тогда, в середине 1990-х, Летов требовал относиться к своим декларациям серьезно, а главное, рядом с ним стояли люди, которых трудно заподозрить в концептуалистских наклонностях. Тот же Неумоев опубликовал статью в газете «День» за несколько месяцев до того, как это сделал Летов.

Кажется, чтобы выяснить, почему Летов двинулся именно в эту сторону с такой скоростью, нужно принять во внимание совокупность его жизненных обстоятельств.

Тут был фактор географии. В начале 1990-х Летов продолжал жить в хрущевке на окраине провинциального российского города и, можно предположить, гораздо ближе столкнулся с издержками реформаторской эпохи, чем иные столичные жители. Омск, где продолжали работать стратегически важные производства вроде того же авиационного завода, оказался, судя по воспоминаниям, не в худшем положении, но признаки времени были заметны и здесь. Тут орудовали преступные группировки – в октябре 1992 года одни бандиты убили и обезглавили четырех других; главаря нападавших поймали только через 17 лет. Во время празднования дня города в том же году самолет, выполнявший показательное выступление, упал на крышу недостроенного торгового центра. Тогда же начали возводить знаменитое омское метро: оно и сейчас состоит только из одной станции, а в марте 2024 года у недостроенных тоннелей поставили охрану, чтобы горожане не катались там на каноэ.

Тут был фактор семьи. Федор Летов, который после смерти жены по-прежнему жил с сыном в одной квартире, мирясь со всей его бурной культурной деятельностью, оказался категорическим противником новой российской власти. После запрета КПСС и создания новой коммунистической партии он стал одним из наиболее активных ее членов в Омске: вошел в состав обкома КПРФ, а в июле 1993-го был делегирован в Москву на второй (и последний) конгресс Фронта национального спасения. Эта организация объединяла самых разных представителей антиельцинской оппозиции, от тех же Проханова и Зюганова до писателя Валентина Распутина; еще до октябрьских событий президент пытался запретить ФНС, но Конституционный суд отменил это решение. Участники конгресса утвердили в качестве гимна организации песню «Священная война» и по традиции российской оппозиции разругались между собой, в результате чего несколько национал-патриотических организаций из коалиции вышли. По словам Сергея Летова, он узнал о том, что его младший брат увлекся оппозиционной политикой, именно от отца.

Тут был фактор культурной генеалогии. Будучи глубоким знатоком культуры 1960-х, Летов, разумеется, прекрасно понимал, что его любимейший период музыкальной психоделической революции был теснейшим образом связан с попытками совершить революцию реальную – с протестами 1968 года, с антивоенным активизмом, борьбой за права меньшинств и за раскрепощение сознания, с новыми левыми, переопределившими стратегии сопротивления капитализму в послевоенном западном мире. Теперь власть его собственной страны пыталась как можно скорее встроить ее в тот самый западный мир, где капитализм оставался непобежденным.

Тут был фактор стратегии. Положим, Егор Летов отказался умирать, но как жить дальше? Прошлое с его инерцией и скорбью надо было отрубить, отрезать. «Это очень личная история, – говорит Наталья Чумакова. – Возможно, что у него действительно был выход либо самоубиться, либо сделать то, что он сделал – пойти наперекор всему, чего