Вселенная русского балета - Илзе Лиепа

кузенами. «Настоящая жизнь – это театр», – определил он для себя. Возможно, увлечение театром помогало ему заполнить пустоту, которая образовалась в душе со смертью матери. Очень скоро он понял, что больше всего его влечет движение – танцы. Бывало, он проникал в Оперу, где выступала танцевальная труппа, – без всяких билетов, через артистический подъезд, – и с галерки завороженно наблюдал за разворачивающимся на сцене действом. А потом в его жизнь вмешалось Провидение, как он скажет впоследствии. Дело в том, что у Бима обнаружили сколиоз, и врач посоветовал заняться балетом, чтобы «исправить спину». Так в тринадцать лет (что очень поздно для серьезной классической подготовки) Морис Берже впервые вошел в балетный класс. Спустя три года он уже дебютировал в кордебалете Марсельской оперы. Конечно, уровень марсельской труппы был невысок, но дело не в этом – выйти на профессиональную сцену, пусть и в кордебалете, это было огромным достижением, почти чудом.

Ему везло – в его жизни произошла еще одна счастливая встреча. Первым преподавателем Мориса стала мадам Рузан, которая привила ему вкус и любовь к профессии. Впрочем, не только к профессии.

Из воспоминаний самого Бежара:

«Мой первый преподаватель, мадам. Она так же стара, как старухи Рембрандта. В руке мадам трость. Эта трость для нее – всё: третья нога, чтобы ходить, метроном на уроке, указующий перст для исправления ошибок, хлыст, когда мы не все схватываем. Ее голос – это громоподобный голос Валькирии. Седая, она забивается в плетеное кресло, откуда вершит суд. Зимой заворачивается в кружевные шали – так обертывают бумагой нежные фрукты. Летом она приносит веер. Вообразите, каково под крышей в палящий марсельский зной. И мадам орудует своей тростью и веером, словно поднимает парус на мачте.

У меня нет балетных туфель, нет трико, нет денег – я в веревочных уличных тапочках и старых шортах.

– Бим, у тебя не ноги, а фаршированные кабачки! В мое время с таким сложением не осмелился бы никто заниматься танцем.

Мадам не находит ничего лучшего, как подстегнуть меня:

– Работай, ленивец!

Это “работай, ленивец” – два такта мадам. Их я не забуду никогда.

Вернувшись домой, я запираюсь у себя в комнате и засовываю стопы под кровать, чтобы развивать гибкость стопы. Я вишу на двери, чтобы вытянуться, я подтягиваюсь до изнеможения, чтобы расширить свою узкую грудь, и, стоя перед умывальником, обзываю нелестными словами свое отражение. Завтра – следующий урок.

Время от времени мадам приглашает меня к себе. Она обитает в большой захламленной комнате этажом выше. Вся ее жизнь собрана здесь в виде гравюр в рамках, статуэток, запорошенных пылью перьев. Еще есть стол, комод, кресло, вазы. Мадам ищет фотографии и открывает ящики. Находит, кладет передо мной.

– Здесь, видишь, это я в “Фаусте”. А здесь – в “Сильфидах”, какой красивый костюм.

На фотографии, снятой на улице, она почти не задерживается. Она здесь молодая, кругом деревья, много листвы. Мадам смотрит на меня и улыбается. Я держу спину и выдерживаю ее взгляд. Я люблю ее».

Настоящее имя мадам Рузан было Рузанна Саркисян. Вероятно, она эмигрировала из России еще до революции – о ее жизни почти ничего не известно. Привязанность юноши к ней была настолько сильна, что через некоторое время, когда мадам переехала в Париж, он отправился за ней.

Мадам поселилась в комнатке неподалеку от православного храма на рю Дарю. Очень быстро вокруг нее образовался круг учеников, и, конечно же, Бим был в их числе. Если уточнить, в классе были только девочки и – Морис. Сама мадам говорила: «У меня мальчики – любимчики. Девушка, которая танцует, мне неинтересна». У нее на коленях – большая чашка кофе, который она пила холодным, и рулон туалетной бумаги, от которого она отрывала кусочки, чтобы вытереть пальцы и рот. На ногтях – красный лак; длинными ногтями мадам щипала там, где «мышцы не на месте» (кто когда-то занимался балетом, поймет меня), и на следующий день образовывалось черно-синее пятно-метка.

И вот однажды… «Явившись в студию, я узнаю, что урок отменен. Мадам умерла. Я был среди тех, кто нес ее гроб», – еще одна большая потеря Бежара.

Но балет уже вошел в его жизнь, и надо было где-то брать уроки. Париж того времени был наполнен целой колонией русских педагогов – мадам Егорова, месье Князев… А в Лондоне преподавала мадам Волкова. Русский балет тесно связан с французским: они нам – Мариуса Петипа, а мы им – танцовщиков, которых вырастил Петипа на своих балетах.

Период ученичества перешел в период познавания себя и мира; это было время вдохновения, время поисков и творчества. Морис жил в Париже, снимал маленькую неуютную комнатку под крышей, куда к нему часто приходили друзья. Неожиданно в его жизнь вошло увлечение Японией, ее искусством и даже языком. В Париже он где-то разыскал японца преклонных лет, брал у него уроки каллиграфии и слушал рассказы о далекой стране. Спустя много лет он поставит Майе Плисецкой две миниатюры – «Крылья кимоно» и «Куродзука»; японская тема часто будет проскальзывать в его хореографии, и это совсем неслучайно. Это – следствие той увлеченности, которая возникла у него в юности.

Неожиданно для всех Морис Берже придумал себе псевдоним – Морис Бежар. Для французов фамилия «Бежар» тесно связана с театром: в XVIII веке ее носила целая артистическая семья: два брата и две сестры. Старшая, Мадлен Бежар, играла в «Комеди Франсез» и была многолетней подругой Мольера, а младшая, Арманда, стала потом женой драматурга. Правда, в богемных кругах шептались, что Арманда никакая не сестра, а дочь Мадлен, и, более того, дочь Мольера. Морис Берже знал об этих слухах и говорил, что этим псевдонимом хочет вступиться за честь Мольера. Так или иначе, Морис Бежар теперь известен не менее Мольера.

Но пока до славы было далеко, и надо было зарабатывать на жизнь. Морис показывался в разных труппах. Был в Монте-Карло, но там не оказалось мест. Что-то танцевал у Ролана Пети, который в то время организовал свою собственную труппу «Бале де Пари». Отношения между ними не складывались, что неудивительно: разве могут ужиться вместе такие яркие индивидуальности? А когда у Бежара появилась мысль попробовать поставить что-то самостоятельно, Пети это совсем не понравилось, и они разошлись. Затем было несколько английских турне, которые в итоге оказались неудачными. Бежар совсем не классический танцовщик: не вышел фигурой – коренастый, невысокий, да и балетом начал заниматься поздно. Словом – карьера классического танцовщика не для него.

Но Провидение снова вошло в его жизнь: судьба