Любовь на Таганке - Нина Сергеевна Шацкая

И чего-то жаль!..

Глава 2

Трагедия в стране

1993 год – страшный год, в течение которого Лёне пришлось одновременно пережить целый ряд драматических событий, которые вплотную приблизили его к опасной болезни.

Потеря Таганки, той Таганки, куда на протяжении долгих лет была проторена дорога Любви, стала для него самой болезненной раной. Эта боль не пройдет уже до конца жизни.

Из-за болезни и отсутствия денег он не может завершить свой второй авторский фильм «Свобода или смерть. Любовные похождения Толика Парамонова».

А 4 октября – расстрел Белого дома, «подаривший» ему микроинсульт.

3 октября я отправляю Лёню в Останкино, где он монтировал первый фильм из своего авторского цикла «Чтобы помнили» об Инне Гулая и Геннадии Шпаликове.

Закончив работу в монтажной, он спускается на первый этаж и видит странную картину. «Огромное количество вооруженных солдат, и я, как заяц, скачу между ними, спрашиваю, как мне выйти из здания, – рассказывал мне уже дома Лёня, – от меня отмахиваются… Наконец выпускают через какую-то не главную дверь, и, оказавшись на улице, я быстро ловлю такси. Едем в сторону Проспекта Мира. Чуть отъехав, мы вдруг видим вдалеке что-то темное, закрывающее всю проезжую часть дороги и двигающееся прямо на нас. Таксист, угадав, что это – огромная людская масса, оглушив меня визжащими тормозами, стремительно разворачивается и с дикой скоростью едет в обратную сторону, находя объездные пути. Нюсенька, я всю дорогу молил Бога, чтоб ты не включала телевизор. Представляю, что бы с тобой было, если б узнала о случившемся из “Новостей”. Откуда ты могла знать, что я уже еду домой?..»

На следующий день мы по телевидению смотрим жуткие кадры. Залпы из орудий в окна Белого дома и точное, а значит, смертельное попадание. А там, за окнами, – люди, чьи-то жизни и уже, может быть, чьи-то смерти. Каждый выстрел был выстрелом и в нас.

– Господи! Господи! Господи! – как заведенная бормотала я с комом в горле.

Но самое страшное, страшнее этой бойни, были глумливые радостные вопли уличной толпы, приветствовавшие Смерть.

Залпы – один за другим. Казалось, земля разверзлась и выпустила адские силы. Глаза и уши не хотели верить, что все происходит взаправду.

Лёнечка, мой дорогой, я вижу твое по-нездоровому покрасневшее лицо, по которому непрерывно текут слезы… Стесняясь, ты закрываешь его рукой, сдерживая рыдания. Я боюсь за тебя и даю выпить лекарство.

– Родненький, ну нельзя так реагировать, ты же поднимаешь себе давление, – прошу я тебя, а дальше у меня нет слов, потому что понимаю: по-другому воспринимать происходящее невозможно, и твоя реакция – нормальная реакция сострадающего человека.

И я уже не смотрю на экран, во мне просыпается ненависть к тем, кто становится причиной твоих страданий.

Я вижу, как ты дольше, чем обычно, сидишь за письменным столом, иногда засиживаясь до глубокой ночи. И в июне 1994 года выходит твое интервью в «Правде» под заголовком «Никто меня не убедит, что эти реформы ведут куда надо», где ты выплескиваешь все, что мучило тебя в последнее время:

«Я артист, и не мне анализировать глубинные механизмы происходящей у нас социально-экономической ломки, но я говорю о вещах очевидных. Никто меня не убедит, что эти реформы делаются правильно и ведут туда, куда надо. Неправильно и не туда!

Я не утверждаю, что за последние годы не произошло совсем ничего хорошего. Но… Когда плохого гораздо, неизмеримо больше, достигнутые завоевания представляются ничтожными, а утраты – колоссальными. Если на одну чашу весов положить, скажем, свободу слова (вернее, полусвободу), а на другую – все остальное, что мы получили – детскую проституцию, разгул бандитизма, воровство массовое и так далее, то возникает большой вопрос: стоило ли все это делать?

Мало того, нормальных людей называют “краснокоричневыми” (за их здравомыслие, за несогласие с губительным курсом!), называют фашистами. Люди, которые сами ведут себя как фашисты!

Народ, по существу, обманули: обещали одно – дали же совсем другое. Чем бравируют наши проводники реформ? “Каждый может богатеть столько, сколько влезет!” Но в России деньги никогда не были главным, как это ни странно. Больше ценились честь, верность, любовь.

Мне режут ухо все эти рассуждения, будто наш народ какой-то несовершенный, такой-сякой, не понимает собственного счастья. Просто страна всегда жила по иным законам. Всегда существовала у нас некая соборность.

По-моему, самое главное, что характеризует сегодняшних реформаторов, – это их полное равнодушие к культуре, науке, образованию. Что значит “пока не в состоянии этим заниматься”? Порвется связь времен – и всё. И уже ее не восстановишь. Возникнет пропасть, которую не одолеть в один прыжок. А в два – окажешься на дне пропасти.

Людей сбивают с толку. Сами развязали гражданскую войну, а твердят, что они ее предотвратили. Тычут в черное – и уверяют, что это белое. Увы, особенно старается тут наша интеллигенция. То есть определенная ее часть.

Чем же мы отличаемся друг от друга? Ведь мы вроде любили одно и то же, читали одни и те же книжки, в чемодане у нас содержался один джентльменский набор: Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак, Булгаков, Платонов…

Ну еще несколько фамилий. Такой багаж современного интеллигента. Но – разница: если я скажу, что при этом испытываю уважение к писателю Распутину… я буду чужаком…

Со многими мэтрами интеллигенции, которых я считал своими отцами, пришлось расстаться. Естественно, нельзя требовать, чтобы все думали, как я. Но есть вопросы поистине тестовые, определяющие. Например, об отношении к смерти людей в нашей стране. “Эти люди плохие, пусть умирают, мне их не жалко. А эти – хорошие, пусть живут”. Когда слышишь такое из уст “великих гуманистов”, испытываешь шок.

Интеллигента характеризует и отношение к человеческим страданиям. Много людей мучается у нас сегодня! И не только от материальной нищеты, но главным образом от униженности и оскорбленности. В том числе национальной. Речь не о татарах, евреях, грузинах, живущих в России, а о народе в целом на этой территории. О всех людях, которые исповедуют русский язык и русскую культуру. Согласен с Львом Аннинским: если татарин или еврей живет как русский, он русский. Суть не в национальности, а в образе мыслей. Просто в России есть люди, которым дорого то, что уничтожается сегодня, которые из-за этого прямо кровью истекают, и есть такие, которым на это наплевать. Ладно, дескать, не это – так другое. Не отечественное кино – так американское. Все страны