Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества - Джеймс Джордж Фрейзер

и женщин, поклонявшихся ему и моливших его открыть им лучший путь, дать им прорицания и исцелить их недуги. В характере Эмпедокла, как и в характере другого предтечи науки, Парацельса, безупречные качества истинного ученика, казалось бы, должны были быть приправлены хвастовством и бахвальством. Но дерзость, которую мы можем обнаружить в его сочинении, скорее помогла, чем помешала ему на время завоевать расположение и внимание толпы, всегда готовой броситься по пятам за любым шарлатаном, рекламирующим свои товары громким ревом медных труб. При таком количестве претендентов на восхищение мудрых и преклонение глупых можно только удивляться, что Эмпедокл не стал основателем новой религии. Конечно, другие человеческие божества, обладая интеллектом, значительно уступающим сицилийскому философу, создавались и процветали на практике. Возможно, Эмпедоклу не хватало той безупречной искренности веры в собственные силы, без которой, по-видимому, трудно или невозможно постоянно заставлять человечество себе верить. Чтобы успешно обманывать других, желательно, если не абсолютно необходимо, начать с обмана самого себя, а сицилийский мудрец, вероятно, был слишком проницательным человеком, чтобы чувствовать себя совершенно спокойно в образе бога.

Старая идея о переселении душ, которую Эмпедокл переиначил и передал своим ученикам в качестве философского догмата, была впоследствии поддержана, если не прямо подтверждена, другим греческим философом совершенно иного склада, соединившим в себе, как никто другой, высочайшую способность к абстрактному мышлению с самым изысканным литературным гением. Но если он заимствовал эту доктрину у дикарской древности, то Платон, как и два его предшественника, отделил ее от грубой первоначальной оболочки и вписал в назидательную моральную схему возмездия. Он считал, что переселение человеческих душ после смерти в тела животных – это наказание или унижение, налагаемое на души за слабости, которым они были подвержены, или пороки, к которым они пристрастились при жизни, и что вид животного, в которое переселяется провинившаяся душа, соответствует степени и характеру ее слабости или вины. Так, например, души обжор, пьяниц и развратников переходят в тела ослов; души грабителей и тиранов перерождаются в волков и ястребов; души трезвых спокойных людей, не тронутые философией, оживают в виде пчел и муравьев; плохой поэт может превратиться после смерти в лебедя или соловья, а плохой шут – в обезьяну. Ничто, кроме неукоснительной практики высшей добродетели и беззаветной преданности абстрактной истине, не поможет вернуть таким униженным душам человеческое достоинство и, наконец, вознести их к общению с богами. Несмотря на то что отрывки, в которых излагаются эти взгляды, имеют мифическую окраску и, как и все сочинения Платона, облечены в драматическую форму и вложены в уста других людей, не приходится сомневаться в том, что они отражают подлинное мнение самого философа. Интересно и поучительно встретить в философской системе великого греческого мыслителя старую теорию переселения душ, притаившуюся под драпировкой морализаторства и сверкающую жемчужинами аттического красноречия. Так любопытно совпадают решения, которые предлагают самые высокие и самые примитивные умы для тех глубоких задач, которые во все века разжигали любопытство человека и бросали вызов его изобретательности.

CLVIII. Мир призраков

Круг человеческого знания, освещенный бледным холодным светом разума, так бесконечно мал, а темные области человеческого невежества, лежащие за этим кругом, так неизмеримо огромны, что воображение не решается подойти к пограничной черте и направить в темноту теплые, разноцветные лучи своего сказочного фонаря; и, вглядываясь во мрак, оно склонно принимать подобные теням отражения собственной фигуры за реальные существа, движущиеся в бездне. Мало кто ощущает резкую грань, отделяющую известное от неизвестного; для большинства людей это туманная пограничная полоса, где восприятие и иллюзия сливаются в одно неразделимое целое. Поэтому для дикаря призраки мертвых животных и людей, которыми его воображение наполняет пустоту, едва ли менее реальны, чем твердые формы, в которых живые животные и люди представляются его восприятию, и его мысли и деятельность почти в равной степени поглощены и тем и другим. О нем можно сказать, пожалуй, даже с большей убежденностью, чем о его цивилизованном собрате: «Мы тени и за тенями гонимся».

CLIX. Страх перед призраками[118]

Страх перед привидениями широко распространен (вероятно даже повсеместен) среди дикарей; едва ли он исчез и меж нас. Если бы он ушел, некоторым научным обществам следовало бы упраздниться. Страх перед призраками, конечно, не был благом. Действительно, можно с некоторым основанием утверждать, что ни одна вера не сделала столько для замедления экономического и, следовательно, социального прогресса человечества, как вера в бессмертие усопших; ибо эта вера заставляла расу за расой, поколение за поколением жертвовать реальными потребностями живых ради воображаемых потребностей мертвых. Растраты и разрушения жизни и имущества, которые повлекла за собой эта вера, неисчислимы. Но я не буду рассматривать здесь катастрофические и плачевные последствия, невыразимые глупости, преступления и страдания, которые на практике вытекают из теории загробной жизни. Сейчас я занимаюсь более светлой стороной мрачной темы, полезным, хотя и беспочвенным ужасом, который призраки, явления и призраки вселяют в грудь отчаянных преступников. Если такие люди вообще размышляют и регулируют свои страсти по велению благоразумия, то кажется очевидным, что страх перед призрачным возмездием, перед гневным духом своей жертвы, должен действовать как спасительный ограничитель их необузданных порывов; ему следует усиливать страх перед чисто мирским наказанием и снабжать холериков и злобных людей новым мотивом для того, чтобы остановиться перед тем, как обагрить свои руки кровью.

CLX. Благотворное влияние страха перед призраками[119]

В то время как страх перед призраком, таким образом, действовал непосредственно, для укрепления незыблемости человеческой жизни, удерживая жестоких, страстных и злобных от пролития крови, он действовал также косвенно, приводя к тому же благотворному результату. Ибо не только сам одержимый ведьмой убийца боится призрака своей жертвы, но и вся община, как мы видели, также боится его и считает, что присутствие убийцы угрожает ей, поскольку преследующий его гневный дух может обратиться на других людей и растерзать их. Следовательно, у общества есть сильный мотив для изоляции, изгнания или уничтожения преступника, чтобы освободиться от того, что оно считает неминуемой опасностью, опасным загрязнением, заразой смерти. Иными словами, общество заинтересовано в наказании за убийство. Нельзя сказать, что обращение с убийцами со стороны племени или государства изначально задумывалось как наказание, налагаемое на них, скорее оно рассматривалось как мера самообороны, моральный карантин, процесс духовного очищения и дезинфекции, изгнание нечистой силы. Это был способ очищения людей в целом, а иногда и самого убийцы от призрачной инфекции, которая для примитивного ума представляется чем-то материальным и осязаемым, чем-то, что можно буквально смыть водой, свиной кровью, овечьей кровью или другими моющими средствами. Но когда это очищение принимало форму заключения убийцы под