Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества - Джеймс Джордж Фрейзер

умерших друзей, он неизбежно приходит к выводу, что они не умерли полностью, но их духи продолжают существовать в каком-то месте и в какой-то форме, хотя в обычном ходе событий они ускользают от чувственного восприятия. В соответствии с этим мнением представления, грубые или утонченные, отталкивающие или привлекательные, которые дикари и, возможно, цивилизованные люди сформировали о состоянии ушедших в мир иной, представляются не более чем гипотезами, построенными для объяснения явлений во сне. Эти возвышающиеся сооружения, при всем их сияющем и торжественном величии, при всей массивности и прочности, с которыми они предстают перед воображением многих, при ближайшем рассмотрении могут оказаться всего лишь воздушными замками, которые растают от одного лишь дуновения разумной мысли.

Но даже если допустить, что эта теория дает готовое объяснение широко распространенной вере в бессмертие человека, не так легко понять, как она объясняет соответствующую веру многих народов в бессмертие животных. В своих снах дикарь узнает образы ушедших друзей по тем знакомым чертам лица, голоса и жестов, которые характеризовали их при жизни. Но можно ли предположить, что он так же узнает умерших зверей, птиц и рыб? Что их образы предстают перед ним во сне со всеми теми особенностями, теми мельчайшими индивидуальными различиями, которые отличали их при жизни от их собратьев, так что, увидев их, он может сказать себе, например, что это тот самый тигр, которого он вчера убил, его туша мертва, но дух его, должно быть, еще жив; или что это тот самый лосось, которого он поймал и съел утром: он, конечно, убил тело рыбы, но, очевидно, не уничтожил его душу. Возможно, дикарь пришел к своей теории бессмертия животных путем подобных рассуждений, но такое предположение представляется по меньшей мере более надуманным и неправдоподобным, чем в случае с бессмертием человека. И если мы признаем недостаточность объяснения в одном случае, то, по-видимому, должны признать ее, хотя, возможно, и в меньшей степени, и в другом. Короче говоря, мы приходим к выводу, что примитивная теория сновидений сама по себе едва ли достаточна для объяснения широко распространенной веры в бессмертие людей и животных; сны, вероятно, немало значили для утверждения этой веры, но достаточно ли их для ее возникновения? Мы можем в этом обоснованно сомневаться.

CLVI. Жизнь как неуничтожимая энергия

Дикарю смерть представляется не естественной необходимостью, а досадной случайностью или преступлением, обрывающими существование, которое, если бы не смерть, могло продолжаться вечно. Таким образом, исходя, видимо, из собственных ощущений, он представляет себе жизнь как неразрушимую энергию, которая, исчезая в одной форме, обязательно появляется в другой, хотя в новой форме, она не должна быть сразу же ощутима нами; иными словами, он делает вывод, что смерть не уничтожает ни жизненное начало, ни даже сознательную личность, а лишь преобразует их в другие формы, которые не менее реальны, хотя обычно иускользают от восприятия наших органов чувств. По нашему мнению, дикарский взгляд на природу жизни удивительно напоминает современный закон сохранения энергии. Согласно ему, никакая материальная энергия никогда не исчезает и даже не уменьшается; когда кажется, что она уменьшается или исчезает, оказывается, что часть или вся она перешла в другие формы, которые хотя качественно и отличаются от нее, но количественно равноценны энергии в ее первоначальной форме. Если прислушаться к голосу науки, то в физическом мире ничто не исчезает, а только постоянно видоизменяется: сумма энергии во вселенной постоянна и неизменна, хотя и претерпевает постоянные превращения. Аналогичная теория неуничтожимости энергии подспудно применяется дикарем для объяснения феноменов жизни и смерти, причем логично, что он не ограничивается человеком, а распространяет ее и на животных. В этом он показывает себя более рассудительным, чем его цивилизованный собрат, который обычно с жадностью принимает доктрину бессмертия человека, но с презрением отвергает, как унижающую человеческое достоинство, мысль о том, что и животные обладают бессмертной душой. И когда он пытается подтвердить свою заветную веру в жизнь после смерти, апеллируя к аналогичным верованиям туземцев и выводя из них природный инстинкт бессмертия, нелишне напомнить ему, что, если он придерживается этого призыва, он должен, подобно дикарю, последовательно распространять привилегию бессмертия на презренных животных. Не следует выбирать доказательства в соответствии со своими предпочтениями, принимая те части мировоззрения дикарей, которые совпадают с нашими собственными и, отвергая те, которые не совпадают. В соответствии с логическими и научными основаниями он, по-видимому, обязан верить либо в большее, либо в меньшее, или считать, что люди и животные одинаково бессмертны, верить или что ни те ни другие не имеют такой привилегии.

CLVII. Эмпедокл, Герберт Спенсер и Дарвин

Насколько мы можем судить о реальных взглядах Пифагора и Эмпедокла по классической истории одного из них и донельзя искаженным сочинениям другого, они, как и Будда, с кем у них было немало общего, использовали древнюю идею о переселении душ в основном как инструмент, с помощью которого внушали своим последователям необходимость вести в этом мире невинную, чистую и даже аскетичную жизнь в качестве единственного средства обеспечить себе блаженную или, во всяком случае, безмятежную вечность в мире грядущем. По крайней мере, это с достаточной уверенностью можно сказать об Эмпедокле, чьи взгляды сравнительно хорошо известны нам по фрагментам его философских сочинений. Из тех его высказываний, подлинность которых не вызывает сомнений, мы узнаем, что психология Эмпедокла представляла собой любопытную смесь первобытных представлений и мистицизма. Воплощение человеческой души в каком-либо теле он рассматривал как наказание за грех, как деградацию, как низвержение с небес, как отлучение от божественного начала, как изгнание из мира блаженства в мир скорби. Он описывает землю как пещеру, безрадостное место, кишащее злом, где люди блуждают во тьме, становясь жертвой убийств и мести, изнурительных болезней и всяческого разложения. Он с досадой и презрением говорит о жизни смертных как об убогом и жалком существовании, порожденном распрями и скорбью и продленном в наказание за грехи через ряд перевоплощений, пока, благодаря добродетели, они не переродятся в пророков, поэтов, врачей, аристократов и не вернутся, наконец, к общению с богами, чтобы жить отныне без боли и печали, бессмертными, нетленными, божественными. Такой взгляд на человеческую судьбу, страстное презрение к дольнему миру, экстатическое стремление к блаженной вечности, к награде за добродетель в грядущем мире очень чужды жизнерадостной безмятежности, спокойному рационализму обычного отношения греков к земному существованию. В том, насколько он был убежден в многообразии страданий, неотделимых от земной жизни, в своем стремлении сбросить бремя тела, или, как он его называет, «одежду плоти», в своей нежности к животным и сильном чувстве родства с ними Эмпедокл напоминает Будду, весь