Полное собрание сочинений в десяти томах. Том 8. Письма - Николай Степанович Гумилев

удачно написанное стихотворение может дать душе тот же трепет...»), уже допускает двоякую трактовку: и как осторожное, глубоко серьезное утаивание потаенного, того, что требует принципиальной скрытости (см. ниже); и как предвосхищение достаточно скорого разочарования в «тайной доктрине» (ср.: «о котором так некрасноречиво трактует...»). Стр. 9–10. — Как отметил Н. А. Богомолов, в этих строках присутствуют прямые «оккультные» реминисценции: «...Автоирония становится не очень понятной, если не учесть один из пассажей «Эзотерических бесед» Папюса: «...каким путем должен человек развивать в себе те чудесные способности, которыми желал бы обладать каждый? Прежде всего — это Магия! Человеческое существо всегда старается чем-либо отличиться от себе подобных. Один надевает красивый галстук и воротнички удивительной белизны, если это в его силах; другой — заставляет о себе говорить выдающимися поступками или каким-нибудь другим способом; третий, наконец, старается достигнуть обладания магической силой, и эта мечта действовать на невидимое соблазняет очень многих». Иронизируя над оккультными опытами, Гумилев в то же время в своей биографии пытается соединить все три названных Папюсом пути к отличию от других, прибавляя сюда еще и поэзию, о которой эзотерик не говорит ничего» (Богомолов Н. А. Гумилев и оккультизм... С. 125–126). Стр. 11. — В связи с упоминанием о «вызывании мертвецов» уместно привести воспоминания О. Л. Делла-Вос-Кардовской, относящиеся ко времени возвращения Гумилева из Парижа в 1908 г.: «Помню, как он однажды очень серьезно рассказывал о своей попытке вместе с несколькими сорбоннскими студентами увидеть дьявола. Для этого нужно было пройти через ряд испытаний — читать каббалистические книги, ничего не есть в продолжение нескольких дней, а затем в назначенный срок выпить какой-то напиток. После этого должен был появиться дьявол, с которым можно было вступить в беседу. Все товарищи очень быстро бросили эту затею. Лишь один Н. С. проделал все до конца и действительно видел в полутемной комнате какую-то смутную фигуру» (Жизнь Николая Гумилева. С. 31–32. Ср. также № 2 в т. VI наст. изд., стр. 1–7). Как отметил М. Баскер, «классическим» объектом некромантических стараний оккультистов являлась царица Клеопатра (Баскер М. Ранний Гумилев: путь к акмеизму. СПб., 2000. С. 20). Стр. 12. — Элифас Леви (Levi; настоящее имя Альфонс Луи Костан (Constant, 1810–1875)) — расстриженный католический священник, оккультист и писатель, популяризатор оккультизма, центральная фигура т. н. французского «оккультного возрождения» XIX в. Его главные труды: Histoire de la Magie, avec une exposition claire et précise de ses procédés, de ses rites et de ses mystères. Paris, 1860; Dogme et rituel de la Haute Magie. Paris, 1861. О его широком влиянии как на оккультное движение XIX века, так и на творчество многих западноевропейских писателей, см.: Carlson Maria. Fashionable Occultism. Spiritualism, Theosophy, Free masonry, and Hermeticism in Fin-de-Siecle Russia // The Occult in Russian and Soviet Culture. Ithaca and London. 1997. P. 150–151. Подробный разбор некоторых точек соприкосновения с работами Леви в творчестве Гумилева см. в комментариях к № 4 в т. V наст. изд. и главах 1 и 4 упомянутой выше монографии М. Баскера «Ранний Гумилев: путь к акмеизму». Гумилев был лично знаком с учеником Э. Леви Папюсом (см. комментарий к № 3 в т. VI наст. изд.). Можно даже предполагать, что непосредственно связанное с Леви и его последователями представление о французской столице как о центре оккультных наук в значительной степени предопределило выбор Гумилевым его «места учебы» (см.: Богомолов Н. А. Гумилев и оккультизм... С. 116). Стр. 14. — «В неподписанной заметке «Весы» сообщали: «При Парижском осеннем салоне, в Grand Palais, С. П. Дягилевым устраивается особый отдел — выставка русского искусства, где, по мере возможности, будут представлены все течения и школы, начиная со времен императрицы Екатерины II и кончая нашими днями» (1906. № 7. С. 80). О выставке, открывшейся 6 октября 1906 г., довольно резко отозвался в двух первых номерах гумилевского журнала «Сириус» М. В. Фармаковский. В заключение своего обзора он утверждал, что «русская выставка в Париже никого не удовлетворила: ни иностранцев, которые не знают русской живописи и получили франко-итальянско-назарейско-петергофский букет с несколькими чуждыми и непонятными растениями, ни русских художников и любителей русского искусства, живущих в Париже, которые увидели всю нелепую претенциозность господ устроителей» (Сириус. 1907. № 2. С. 10). Оценка эта не отличалась объективностью (см. заметку «Парижские газеты о русской выставке»: Золотое руно. 1906. № 11–12. С. 133–134)» (ЛН. С. 422). Стр. 17–18. — Как отмечают Р. Д. Тименчик и Р. Л. Щербаков, Федор Сологуб на самом деле откликался «чрезвычайно редко на события в мире изобразительных искусств, причем его выступления, как правило, были весьма далеки от мистицизма» (ЛН. С. 422). Стр. 18–19. — Профессиональный художник и художественный критик М. А. Волошин помещал в это время в модернистской периодике регулярные отчеты о выставках, салонах и вернисажах (см., напр., его статьи: Первая выставка Интернационального общества акварелистов // Золотое руно. 1906. № 3. С. 95–98; Весенние салоны 1906 г. // Двадцатый век. 5 (18) июня 1906. № 67; Письмо из Парижа. Национальный салон 1906 г. // Весы. 1906. № 9. С. 37–42). Стр. 19–21. — По сообщению Р. Д. Тименчика и Р. Л. Щербакова: «М. А. Врубель на выставке был представлен 29 работами — портретами Н. И. Забелы-Врубель и В. Я. Брюсова, триптихом «Воскресение» («Ангел смерти»), эскизом «Поверженному Демону» и другими; А. Н. Бенуа — 23 картинами; Н. П. Феофилактов в списке экспонентов не значится» (ЛН. С. 422). Стр. 26–29. — Возможно, что в этом определении слышится отзвук впечатлений от стихов Деникера («при красивой простоте стиля много красивых и интересных сопоставлений и образов и полное отсутствие тех картонажных эффектов, от которых так страдает новая русская поэзия») или разговоров с ним по поводу новой группировки «Аббатства» (см. № 5 наст. тома и комментарий к нему). Статья Гумилева на такую тему неизвестна. Стр. 31. — Упоминание о неких «уже намеченных» «статьях об искусстве» есть образец «благих намерений» брюсовского «ученика». На самом деле гумилевские статьи об искусстве явились только через год — см. №№ 2–4 в т. VII наст. изд. и комментарии к ним, а также №№ 25, 26, 37, 40 наст. тома. Стр. 32–33. — Естественно предположить, что здесь подразумевается ранняя несохранившаяся драма Гумилева «Шут короля Батиньоля» (см. вступительную статью к разделу «Комментарии» в т. V наст. изд.); однако не исключено, что этот замысел возник чуть позже, в связи с визитом к Л. Дьерксу (см. № 8