Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

Одни зарницы огневые,

Воспламеняясь чередой,

Как демоны глухонемые,

Ведут беседу меж собой.

Как по условленному знаку,

Вдруг неба вспыхнет полоса,

И быстро выступят из мраку

Поля и дальние леса!

И вот опять все потемнело,

Все стихло в чуткой темноте,

Как бы таинственное дело

Решалось там — на высоте…

Толстой, выделив строчку «как демоны глухонемые», казалось бы, должен был отнести стихотворение «Ночное небо так угрюмо…» к группе произведений, отмеченных им буквами «Г» или «Т», но он отнес его к разряду поэтических шедевров, в которых доминирует Красота, усилил свое впечатление двумя плюсами.

Каждый читатель волен делать свой выбор. Возможно, он и не найдет немыслимой красоты в тютчевском описании грозовой ночи. Однако восприятие Толстым этого стихотворения имеет под собой определенную логику.

Сам Толстой был мастер описания природы в разных ее проявлениях, но всегда в динамике, в борьбе тьмы и света, Божеского и земного начал. Пейзажи Толстого — это картины с точно обозначенными деталями и в то же время концептуальное действо, в центре которого часто оказывалась метущаяся душа героя. Достоевский восхищался способностью Толстого-художника воссоздать жизнь в ее мельчайших подробностях, с такими тонкостями, которые приближали читателя к реальности восприятия, живому ви́дению самой действительности.

Думается, что и в стихотворении «Ночное небо так угрюмо…» Толстого восхитило тютчевское мастерство при воссоздании вселенского одиночества человека на фоне разыгравшейся ночной стихии с ее огненными зарницами, подобными беззвучным и беспомощным демонам, с ее ослепительной молнией, разрывающей их беседу и воскрешающей из мрака «поля и дальние леса», с ее «чуткой темнотой», указывающей на таинственное дело, совершаемое в высоте неземной силой. Всего 16 строчек, а в них — такая мощь вселенского бытия, такая глубинная связь между человеком и небом, такая игра стихий внутри и вне нас.

Это ли не Красота вдохновения живописца, сумевшего несколькими штрихами обозначить величественную картину разыгравшейся в ночи мистерии.

Толстой тоже владел этой магической властью слова и всегда радовался, когда она давала о себе знать в произведениях других авторов.

Позже, 29 декабря 1917-го, в Коктебеле к образам «демонов глухонемых» обратился Максимилиан Волошин. У него они зловещие пришельцы из другого мира и не только глухонемые, но и слепые. Они разрушители основ жизни, творят, «не постигая предназначенья своего», озаряют бездны, не видя ничего. Таково было у Волошина ощущение грозы 1917 года.

У Тютчева «демоны глухонемые» — беззвучные отблески молний, но все же «демоны». У Толстого Кити ощущает в Анне Карениной что-то бесовское и прелестное, да и сны Анны и Вронского полны демонических ужасов.

Стихотворения, отмеченные буквой «Т» (Тютчевское)

«Это тютчевская манера…»

Любя Тютчева порой больше, чем Пушкина, Толстой между тем заметил, что стихи Тютчева «не подходят» к сборнику, в котором предполагалось издать в целях просвещения народа лучшие образцы поэзии:

«слишком тонки, трудны, к сожалению, для понимания»[119].

3 сентября 1909 г. по дороге в Москву в вагоне поезда в присутствии дочери Саши, А. Б. Гольденвейзера, окруживших его пассажиров Толстой вдруг заговорил «почему-то о стихах».

«Лев Николаевич, — записал в Дневнике А. Б. Гольденвейзер, — как всегда, говорил, что не любит стихов, за исключением очень немногих поэтов.

Лев Николаевич сказал:

— Так трудно выразить свою мысль вполне ясно и определенно, а тут еще связан рифмой, размером. Но зато у настоящих поэтов в стихах бывают такие смелые обороты, которые в прозе невозможны, а между тем они передают лучше самых точных.

Лев Николаевич вспомнил стихи Фета:

Осыпал лес свои вершины,

Сад обнажил свое чело,

Дохнул сентябрь, и георгины

Дыханьем ночи обожгло.

— Как это хорошо: „Дыханьем ночи обожгло“! Это совсем тютчевский прием… Как смело, и в трех словах вся картина! — Я беспрестанно получаю стихи. Такие длинные. Видно, ищет рифмы и, главное, ничего не оставляет недоговоренного»[120].

Крайне важно последнее замечание Толстого относительно того, что в великой поэзии всегда есть момент «недоговоренного». Стихи Тютчева, действительно, оставляют впечатление недосказанности, и потому поэт часто использует многоточие — думай, мол, читатель сам.

«Это совсем тютчевский прием».

Через несколько дней в разговоре с В. Г. Чертковым Толстой, вспомнив опять фетовскую метафору, изменив ее по-своему, вновь обратил внимание на своеобразие поэтического таланта Тютчева:

«Это тютчевская манера, — заметил он, — выразить одним словом целый ряд понятий и контрастов: „морозом обожгло“»[121].

В другом разговоре с Чертковым Толстой выразил свое восхищение словом «праздной» в поэтической строчке Тютчева «И паутины тонкий волос блестит на праздной борозде». Изымая из разных смысловых рядов слова «борозда» и «праздный», Тютчев соединил их в одно метафорическое целое, тем самым подняв читателя на более высокий этаж ви́дения и осмысления нового образа. Метафора вызвала и закрепила новые ряды ассоциативных связей. На них Толстой указал в беседе с А. Б. Гольденвейзером.

Из «Записей» В. Г. Черткова: «Л.Н. — Мне особенно нравится „праздной“. Особенность поэзии в том, что в ней одно слово намекает на многое»[122].

Художественной манере Тютчева, по мысли Толстого, были свойственны еще две особенности.

На одну из них указал в своих «Яснополянских записках» Душан Маковицкий:

«Л. Н.: Тютчев хорош: каждое его слово нельзя заменить другим»[123].

Другая особенность была озвучена Николаем Гусевым:

«к числу достоинств Тютчева Лев Николаевич относит то, что он везде выдерживает раз взятый тон»[124].

Для Толстого Тютчев — гениальный поэт,

самобытно воплотивший в своем творчестве только ему присущий взгляд на мир;

овладевший всеми тайнами поэтического мастерства, искусством воплощения в индивидуально-неповторимой метафорической форме нового содержания;

запечатлевший «огненными штрихами» мир в его малом и вселенском пространстве, вечности и сиюминутности;

пробудивший в читателе вещую душу и выведший его на дорогу раздумий — «недоговоренного» диалога о радостях и печалях, жизни и смерти, Божеского и Земного.

С. 55. СОН НА МОРЕ. 1833. Т.

И море и буря качали наш челн;

Я, сонный, был предан всей

прихоти волн;

И две беспредельности были

во мне —

И мной своевольно играли оне.

Кругом, как кимвалы, звучали скалы,

И ветры свистели, и пели валы.

Сады-лабиринты, чертоги, столпы…

И чудился шорох несметной толпы.

Я много узнал мне неведомых лиц,

Зрел тварей волшебных,

таинственных птиц,

По высям творенья я гордо шагал,

И мир подо мною

недвижно сиял…

Я в хаосе звуков лежал оглушен;