Давайте помолимся! (сборник) - Аяз Мирсаидович Гилязов

места, на чём свет стоит, слать проклятия, плеваться. Арестанты, побросав заглохшие отбойные молотки, бегут врассыпную, подальше от этих глаз, в которые, похоже, сам шайтан справил малую нужду, но разгневанный Ревякин, соколиная зоркость которого позволяла ежегодно побеждать в соревнованиях «ворошиловский стрелок», пускается за арестантами вдогонку, колотит тем, что под руку попадётся, компрессорщиков. Как-то я спросил у своего наставника Миколы при удобном случае: «А почему не побьют Ревякина?» – тот в ответ лишь большим пальцем у виска покрутил и головой покачал. Что тут скажешь-то, дурак я был тогда, овца бестолковая, не понимал, какие наказания ждут мастеров даже за разговор на повышенных тонах, про рукоприкладство и речи нет…

Ну да, рядом с нами, цыплятами, жили и такие коршуны со стальными клювами, как Ревякин. Он одинок, друзей-приятелей у него нет, никуда не ходит, книг не читает, даже по воскресеньям не покидает заводскую зону, там он хозяин, что хочет, то и делает.

В самый разгар переписки между мной, Леной и Дзидрой завод перевели на двухсменный график работы. Большевики не могут жить без каких-либо изменений-обновлений, это обновление ударило нас под колено. Восьмичасовая смена, совместное возвращение с работы были, оказывается, праздником. Мы уходим на рассвете, днём на полчаса делают перерыв, чтобы мы могли пообедать, стоя хлебаем привезённую из зоны, остывшую по дороге баланду и опять прилипаем к рабочим местам. Я осознаю, как измотался и обессилел за день, когда на обратном пути двигаюсь по длинной галерее, соединяющей карьер и завод, зимой там бывает тепло, летом холодно. Поднимаешься, поскальзываешься, пытаясь поймать баланс, смахиваешь руками с деревянных стен осевшую бледно-жёлтую пыль, которая вызывает чихание, кашель, тошноту. Поднимаешься, ноги вроде бы переставляешь, а обернёшься – продвинулся-то совсем чуть-чуть.

Глиняный карьер Актаса! Пятьдесят первый, пятьдесят второй годы! Самый тяжёлый для меня, самый мучительный период. Норма на одного человека – восемь вагонеток. Отбойный молоток тарахтит и подпрыгивает, ты в него впился или он в тебя – какая разница, главное, неустанно выворачивать комок за комком вязкую, липкую глину. Большей частью получается откалывать небольшие, размером с пончик, куски. Когда забой только начинают разрабатывать, работается легко и приятно, внизу, на уровне карьерного дна делаешь выемку размером с вагонетку, ждёшь, пока дорожные рабочие протянут рельсы, затем сверху по заранее прилаженному лотку сваливаешь в вагонетку поток нарубленной глины. К тяжёлой работе тоже привыкаешь. В не приспособленных к труду руках отбойный молоток скачет так, словно хочет вырвать их из плеч, нависнув над инструментом, трясёшься, будто выкопанный из земли покойник. Наконечники отбойника быстро съедаются, тупятся. Иногда у компрессора не хватает мощности, молоток упрямится, не слушается тебя, не подчиняется. А восемь вагонеток – это восемь вагонеток! Постепенно, съедая верхние слои, опускаешься ниже: глина перестаёт течь самотёком. Теперь, отколупав кусок глины, берёшься за лопату! Лопата – враг, она тяжёлая, она неудобная, через пару-тройку часов кидания на коже вспухают и лопаются мозоли, ладони болят. Попробуйте-ка загрузить плоской совковой лопатой восемь вагонеток! Норма не выполняется, если карьерный цех не выполнит норму, дела плохи: быстрые пресса замедляются, большеротые, пышущие жаром в ожидании новой порции кирпичей печи Гофмана едва тлеют. Карьер – всему голова. Иначе разве стали бы намертво привязывать цепного пса Ревякина к карьерному цеху? Смотрю на Ревякина и вспоминаю Пронина, с которым пересекался на Чёрном озере, – есть ещё преданные палачи у большевиков!

Спокойного, уравновешенного, не особо мелочного Виктора Дождёва куда-то перевели, командовать нами поставили западника. «Службисты» часто встречались и среди западников! Немало было западников, испорченных смолоду, когда ещё характеры как следует не окрепли, оружием, злопамятных, быстрых на расправу, они хотели подняться выше остальных и целеустремлённо шли к этому! Близость женской зоны, возможность встретить среди тысяч арестантов своих соплеменников распаляли кровь молодых бандеровцев, а распалённая в неволе кровь никогда ни к чему хорошему не приводила. Думаете, на женской зоне не знали о доросшем до поножовщины противостоянии между русскими и украинцами?! Дзидра дала мне понять, что древо противостояния потихоньку пустило корни и на женскую половину. Да и Лена тоже предостерегала меня: «Не вздумай встревать между двух сторон, раздавят!» Новый бригадир, это вам не Хохун и не Федя Лобков, эта лиса стелет мягко, да жёстко спать, того и гляди на острый гвоздь тебя исподтишка насадит. Ставит тебя в самый неудобный забой, а лёгкие верхние слои даёт вырабатывать своим приближённым. А ты лопату из рук не выпускаешь. Адская мука! Зажимает твой паёк, во время делёжки супа гущу откладывает в сторонку, а твоя ложка в который раз переправляется через Волгу, плавает в воде. Отдых у нас по графику, он и тут ухитряется дать выходной в невыгодный для тебя день, в умении насолить, отомстить наш бригадир – матёрый зверь! Ему никто не перечит, даже прошедшие через десяток лагерей, повидавшие на своём веку сотни бригадиров, нарядчиков и комендантов всех мастей, сломавшие не один коренной зуб о тюремные сухари, набравшиеся за решёткой житейской мудрости арестанты тёрлись возле него покладистыми котятами. Не могу сказать, что новая метла как-то особенно мне досаждала, разве что мои очки пришлись ему не по душе, и теперь бригадир, начисто забыв моё имя, обращался ко мне обидным словом «очкарик», а что поделать, задницей стены-то не снесёшь…

В глиняном карьере мы работаем по двенадцать часов. Этот график внедрили аккурат в самый разгар переписки с Леной. Лена на зоне, она – комендант. В столовую не ходит, не мелочится, самые густые, самые вкусные порции «слуги-шестёрки» ей приносят прямо в барак. Думаю, что они же выполняют и другие её мелкие поручения.

Лена Иваненко из города Сумы. В памяти остался даже её адрес: Холодногорская улица, дом номер 19. Окончив среднюю школу, она поступает в Киевский медицинский институт и живёт на квартире у дяди, работавшего оператором на киностудии. Когда она училась на первом курсе, дядю арестовали и, припечатав чёрную метку «враг народа!», расстреляли.

Всех, кто проживал с ним в одной квартире, тоже арестовали и распихали по различным тюрьмам. Лена также попадает в сети злодея Сталина. Молодую, красивую, чистую девушку погнали напрямик в Колыму. Среди читателей этой книги не осталось, я думаю, таких, кто ничего не слышал о Колыме, по крайней мере произведения Ибрагима Салахова, Варлама Шаламова127 читали, наверное? Хотя Лена и не очень-то распространялась о существовавших там «порядках», однако в каждом слове, в каждом воспоминании чувствовались пережитые ею адские муки. Мужчины и женщины жили в разных бараках, но зона-то одна, молоденькая студентка заставляла учащённо дышать