Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Несомненно, это второй самозванец, решившийся осквернить мою должность в своих целях, – ответил поэт. – Да сгниёт он в кандалах! Что касается тебя, то раз в твоих планах не было путешествовать, ты дальше не поплывёшь…

– Вы распорядитесь переправить меня на берег? – Бертран в порыве благодарности пал на колени. – Ах, Господи, какое местечко вам уготовано в раю, сэр! Какую ужасную несправедливость я допустил по отношению к вам, страшась, что вы не сжалитесь надо мной!

– Напротив, пожалуй, это единственная несправедливость, которой ты не допустил.

– Сэр?

Эбенезер отвернулся к кормовым окнам.

– Неплохо будет прочесть молитву перед тем, как подняться; я имею в виду, что ты отправишься к берегу вплавь.

– Нет! Тогда мне конец, сэр!

– Как и мне, – сказал Эбенезер, – если бы ты не присвоил…

Он осёкся. Слуга и хозяин смерили друг друга взглядами, после чего дружно бросились за валявшимся на полу предписанием, которое, схвативши одновременно, в скором времени уничтожили в борьбе.

– Ничего, – произнёс Эбенезер. – Любой дурак за минуту рассудит, кто из нас поэт, а кто – лживый подлец.

– Подумайте хорошенько! – предостерёг Бертран. – Я не желаю вам зла, сэр, но если дойдёт до этого, то никакого суда не будет; я просто пошлю за человеком, который доставил вас сюда, и поклянусь, что знать вас не знаю.

– Как! Ты мне ещё и угрожаешь – ты, который уже натравил на меня закон, лишил имени, права плыть и чуть не обрёк на смерть?! Хорош гусь!

Однако несмотря на гнев Эбенезер не был слеп к зыбкости своего положения и больше не заикнулся о приглашении помощника, чтобы тот рассудил их, и не стал подвергать новым сомнениям рассказ Бертрана, хотя некоторые детали не его удовлетворили. Например, лакей заявлял, будто только уверенность в отъезде хозяина позволила ему с чистой совестью направить громил Брэгга на почтовую станцию, но идея выдать себя за Лауреата перед повторным приходом туда возникла из-за отсутствия сомнений в аресте Эбенезера. И как могло исчезнуть предписание, если ключи от сундука были лишь у господина и слуги? И что за выгода подлецу от лживой истории про Анну и Генри на почтовой станции? Или, если это не ложь… Но в этом пункте шаткая фантазия отказала поэту.

– Ты не заслуживаешь снисхождения, – сказал Эбенезер спокойнее, – однако сейчас я разрешу милосердию обуздать справедливость и больше не заговорю о том, чтобы сбросить тебя с кормы. Возможно, тебе будет достаточным наказанием провести остаток лет в Мэриленде, раз ты так этого боишься. Что касается остального, то немедленно признайся и повинись перед всей корабельной командой, и пусть добродетели будущего загладят изъяны прошлого.

– Вы сущий Соломон в правосудии, – вскричал Бертран, – а в милосердии – христианский святой!

– Тогда идём и покончим с этим.

– Сию, сию минуту, сэр, – согласился лакей, – если вы считаете, что это безопасно…

– А как может быть иначе?

– Очень просто, сэр, – взялся объяснять Бертран. – Это ваше назначение – нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Не знаю, что произошло между вами и лордом Балтимором, и не моё дело спрашивать, какое секретное поручение вы поклялись выполнить… – Тут Эбенезер разразился таким потоком брани, что лакею пришлось выдержать паузу. – Сэр, я имею в виду одно и только одно: мошенники и убийцы не нападают на обыкновенного лауреата на каждом углу, как нападали на меня, и мне сдаётся, что этот злодей Куд ищет вас не из простой нелюбви к рифмам. Откуда нам знать – он, быть может, находится на этом корабле, а уж во флотилии – точно, и Слай со Скарри тоже…

– Нет, не они, – сказал Эбенезер, – но, возможно, Куд. – Поэт коротко описал стратагему Берлингейма. – Генри оплатил проезд под твоим именем, а негодяя бросил с флотилией на произвол судьбы.

– Это его ещё сильнее распалит, – заметил Бертран, – и кто знает, какие у него сообщники? Небось у Куда на каждой лодке шпион!

– Судя по тому, что я о нём слышал – не исключено, – признал Эбенезер. – Но к чему этот разговор? Ты надеешься склонить меня к трусливой осторожности, чтобы я умолчал о моём назначении? Хочешь ускользнуть от наказания и признания?

Бертран неистово воспротивился столь ошибочной трактовке его побуждений.

– Признаюсь я хоть сейчас, – заявил он, – и сочту это лёгкой карой за моё самозванство, которое, молю не забывать, я допустил не злонамеренно, а ради спасения той части тела, что делает мужчину мужчиной. Однако наказание никогда не исцеляет рану, сэр.

Бертран продолжил расхваливать щедрую и всепрощающую натуру своего господина, а себя распекать за то, что отплатил обманом за добро; говоря так, он не забыл ещё раз оправдать своё самозванство и ни к селу, ни к городу приплёл всевозможные доказательства глубокого уважения и доверия к нему со стороны старого Эндрю. По прошествии долгого времени лакей закончил речь утверждением, будто ищет не просто наказания, но восстановления справедливости; каких-нибудь способов загладить те уничижение и неудобство, которые его совершенно невинное самозванство причинило благороднейшему хозяину из всех, кому когда-либо служил несчастный он.

– И что за способы у тебя на уме? – настороженно осведомился поэт.

– Только рискнуть моей жизнью ради вашей, – сказал лакей. – Какому бы делу вы ни служили…

– Хватит, побери тебя чёрт! Я служу лишь делу Поэзии и никакому другому.

– Я имел в виду сэр, какое бы дело лорд Балтимор… то есть, так сказать…

– Так скажи, будь ты проклят!

– Коль скоро я сыграл вас вам во вред, позвольте изобразить вас вам на пользу, – заявил Бертран. – Разрешите, сэр, бросить вызов мошеннику Куду от вашего имени. Ежели он меня прикончит, то мне поделом, а вам – спасение; ежели нет – всегда есть возможность чистосердечно признаться, когда высадимся на сушу. Что скажете?

План поразил Эбенезера до такой степени, что сходу он не сумел подобрать достаточно крепкие выражения и дать планировщику отповедь за его наглость, но – увы! – когда подобрал, открыл в этом замысле бесспорные достоинства. Лауреатство было и впрямь опасным делом – теперь он убедился в этом вполне, хотя по-прежнему плохо себе представлял, почему; Джон Куд, несомненно, обретался во флотилии и пребывал, безусловно, в ярости, будучи одурачен; Берлингейма, несмотря на его прощальные вычурные заверения, не было рядом, и защитить друга он не мог. Наконец, и это