О «детях революции» - Юрий Михайлович Барыкин

В 1934–1935 годах Ежов с подачи Сталина фактически возглавил следствие об убийстве С.М. Кирова и по Кремлевскому делу, увязав их с деятельностью Зиновьева, Каменева и Троцкого. На этой почве вступил в заговор против наркома Ягоды и его сторонников с одним из заместителей Ягоды — Я.С. Аграновым.

26 сентября 1936 года Ежов становится народным комиссаром внутренних дел СССР, сменив Ягоду.

На новом посту Ежов занимался координацией и осуществлением репрессий против лиц, подозревавшихся в антисоветской деятельности, шпионаже, «чистками» в партии, массовыми арестами и высылками по социальному, организационному, а затем и национальному признаку. Систематический характер эти кампании приняли с лета 1937 года.

Как следует из журнала записей посетителей кабинета Сталина, в 1937–1938 годах Ежов побывал у вождя почти 290 раз и провел у него в общей сложности более 850 часов. Это был своеобразный рекорд: чаще Ежова в сталинском кабинете появлялся только «второй человек в СССР» — В.М. Молотов (16, 339).

Историк О.Хлевнюк: «Поощрением за старание была интенсивная кампания восхвалений, организованная вокруг НКВД и лично Ежова в 1937–1938 годах. Ежов получил все возможные награды и звания, занимал сразу несколько ключевых партийно-государственных постов (секретарь ЦК, председатель КПК, нарком внутренних дел, кандидат в члены Политбюро с октября 1937 года)» (16, 340).

Для ускоренного рассмотрения многих тысяч дел использовались внесудебные репрессивные органы — так называемая Комиссия НКВД и прокурора СССР (в нее входил сам Ежов) и печально знаменитые тройки НКВД на уровне республик и областей.

Ежов сыграл важнейшую роль в политическом и физическом устранении так называемой ленинской гвардии. При нем был проведен ряд громких процессов против бывших членов руководства страны: 2-й и 3-й Московские процессы, «дело военных» и т.д.

Для понимания личности «кровавого карлика», каковое прозвище Ежов получил «в народе», приведем рапорт помощника начальника 3-го спецотдела НКВД капитана госбезопасности Шепилова от 11 апреля 1939 года:

«Докладываю о некоторых фактах, обнаружившихся при производстве обыска в квартире арестованного по ордеру 2950 от 10 апреля 1939 года Ежова Николая Ивановича в Кремле.

1. При обыске в письменном столе в кабинете Ежова в одном из ящиков мною был обнаружен незакрытый пакет с бланком “Секретариат НКВД”, адресованный в ЦК ВКП(б) Н.И. Ежову, в пакете находилось четыре пули (три от патронов к пистолету “Наган” и одна, по-видимому, к револьверу “Кольт”).

Пули сплющены после выстрела. Каждая пуля была завернута в бумажку с надписью карандашом на каждой “Зиновьев”, “Каменев”, “Смирнов” (причем в бумажке с надписью “Смирнов” было две пули). По-видимому, эти пули присланы Ежову после приведения в исполнение приговора над Зиновьевым, Каменевым и др. Указанный пакет мною изъят...» (12, 299).

Падение Ежова началось с августа 1938 года, когда его первым заместителем по НКВД СССР и начальником ГУГБ был назначен Лаврентий Павлович Берия (1899–1953), который принялся интриговать против своего начальника, подобно тому как сам Ежов интриговал против Ягоды.

В качестве примера приведем историю, рассказанную членом Политбюро ЦК КПСС (1935–1966) А.И. Микояном (1895–1978) и произошедшую с Иваном Федоровичем (Ованесом Тевадросовичем) Тевосяном (1901–1958). В истории, кроме двух упомянутых, участвовали «товарищи» Молотов, Берия и Ежов.

Микоян: «Тевосян был одним из самых интересных, толковых, твердых по характеру, талантливых людей... По инициативе Орджоникидзе Тевосяна послали на фирму Круппа изучать производство высококачественных сталей у немцев. Он начал там работу с мастера цеха... Тевосян вырос до наркома судостроения и много сделал хорошего на этом посту. Сталин был им доволен...

Перед этим Сталин вызвал в Москву Берию, и ЦК его назначил заместителем Ежова. Мы не понимали значения всего этого, но потом нам стало ясно, что это делается с перспективой на будущее — Сталин решил ликвидировать Ежова, как раньше Ягоду.

Как раз в это время Ежов представил материал против Тевосяна, которого обвинили во вредительстве какие-то арестованные инженеры.

Я как-то был у Сталина, и он мне говорит: “Вот на Тевосяна материал представили, верно или неверно? Жалко, хороший очень работник”. — “Это невероятная вещь, — ответил я, — ты сам его знаешь, я его знаю, Серго его хорошо знал. Не может этого быть!” — “На него такие невероятные вещи пишут!” Затем, подумав, он предложил устроить очную ставку: “Ты участвуй в очной ставке, пускай Молотов еще будет, вот вам двоим поручается. А там будут присутствовать Ежов и еще работники ЧК”.

Мы согласились и пошли в здание НКВД. Привели двух инженеров, лет по 40–45, болезненных на вид, изнуренных, глаза у них прямо не смотрели, бегали по сторонам. Тевосян сидел и напряженно ждал» (9, 320–321).

Инженеры обвинили Тевосяна в связи с немецкой агентурой, «потому что у Круппа служил». А вредительство, по их словам, состояло в том, что «производство качественной стали получается лучше на древесном угле, а не у электростали. Уральские металлурги дают самую высококачественную сталь, работая на древесном угле. В Швеции развитие производства стали идет на древесном угле. Тевосян же зажал развитие этой отрасли металлургии и переводит дело на производство электростали, а это ухудшает качество стали... Это вредительство» (9, 321–322).

«Из всех показаний это было самым острым аргументом... Просим Тевосяна объяснить. Он был очень взволнован, бледен, но не горячился. Сказал: “На другие вопросы отвечать не буду, а в отношении электростали скажу. Действительно, я поворачиваю дело с древесного угля на электросталь. Я считаю это совершенно правильным делом. Неверно, что качество электростали хуже стали, производимой на древесном угле. Это во-первых. Во-вторых, при огромном росте потребности Советского Союза в качественных сталях никаких уральских лесных ресурсов поблизости не хватит металлургическим заводам, чтобы всю эту сталь произвести на древесном угле, не говоря уже о стоимости. Это очень дорогое удовольствие и в смысле количественном невыполнимая задача. А у немцев, у Круппа, получается очень хорошее, высокое качество стали, и мы у себя наладим это. Никто не может доказать, что наша сталь хуже”.

У меня прямо от сердца отлегло, как аргументированно, убедительно он доказал это. Неприятно было смотреть на лица этих несчастных обвинителей: глаза у них блуждали, они смотрели на чекистов и, наверное, думали, как те поведут себя с ними после этого.

У Ежова двусмысленная улыбка. Он чувствовал, что его обвинение провалилось и что Тевосян реабилитировал себя. У Берии довольное лицо. Тогда я не понимал, почему довольное, — потом стало ясно, что он использовал дело Тевосяна против Ежова, чтобы еще больше скомпрометировать его.