Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Разговоры среди ожидающих — шепотом. Куницын ведет разговоры за одеялом тоже очень тихо. Снизил голос и я, попав по ту сторону одеяла. Показал ему план нового раздела истории Ударной армии. Куницын заговорил о письме нашего командарма Дубнецова Сталину. Рекомендовал прочесть: оно осветит всю обстановку на нашем фронте и причины наших неудач.

Я задал вопрос о танках. Я имел в виду приказ по фронту, в котором есть такое место:

«Вредная тенденция быть везде с танками часто губит дело. Так, 13.2.42 командующий Ударной армии генерал-лейтенант Дубнецов, не обеспечив сосредоточения 83-й танковой бригады и снабжения ее горючим, раздробил бригаду на группы по одной, две роты, придав их дивизиям и стрелковым бригадам. Командиры последних, в свою очередь, распределили танки между стрелковыми полками и батальонами, где, в силу этого, танки использовались мелкими группами и даже одиночными машинами. В результате такого безграмотного подхода к использованию танковой бригады она целиком оказалась небоеспособной, не проявив должного эффекта своими действиями» (7 марта 1942 г., № 0153).

Куницын, подумав, сказал:

— Видите ли, в армии так: если старшее начальство приказывает, говорит о чем-то в приказе, значит, оно право. Но... — Он не находил продолжения, и я помог ему:

— Я забегаю вперед. Все станет для меня ясным после письма командарма?

— Да.

Это «да» было как гвоздь, забитый до самой шляпки. Мне оставалось только встать.

— Товарищ бригадный комиссар, разрешите идти?

Куницын тоже встал.

— Еще один совет: вам обязательно надо побывать у По-ростаева. Сейчас это самый ответственный участок на всем нашем фронте. Именно здесь немцы бесятся больше всего. Образована особая группа, чтобы не дать немцам соединиться с Демянским котлом. Группой командует Поростаев. Комиссаром у него политрук Ломоносов. Сейчас я позвоню Ломоносову, а вы садитесь ближе к свету и прочтите этот документ.

Куницын достал из папки, положил на стол и разгладил ладонью отпечатанную на машинке страничку.

— Только вчера захватили у одного из пленных.

Я надел очки и прочел:

«Ударная группа Зейдлица. 20.3—42 г.

Солдатам ударной группы Зейдлица!

Велика и неповторима в истории нашей родины задача, поставленная перед вами 21 марта.

Наши товарищи из 2-го армейского корпуса, с которыми 10-й армейский корпус с 21 июня плечом к плечу боролся и побеждал, оказались в середине февраля от нас совершенно отрезанными в результате временного превосходства сил русских, обусловленного русской зимой.

Освобождение наших товарищей из 2-го армейского корпуса фюрер определил так: «Товарищеский долг чести».

Поэтому необходимо приложить все наши силы для осуществления этой великой цели. При этом я полагаюсь на вашу готовность к жертвам.

Да благословит бог вас и вашу борьбу и да дарует нашим знаменам победу.

Да здравствует наша родина и наш фюрер!

В России, 20 марта 42 г.

Зейдлиц.

Генерал-лейтенант и руководитель группы.

Этот приказ подлежит распространению до рот и батарей включительно».

Прощаясь, Куницын сказал:

— Поростаев очень интересный человек — он вам совершенно необходим для истории. Когда Ударная защищала Москву на канале Москва—Волга, Поростаев был начальником штаба армии. Немцы проскочили через мост на другую сторону канала. Узнав об этом, Сталин вызвал к телефону Дубнецова, а потом Поростаева, разговаривал и с ним. Вы расспросите об этом Поростаева.

12 апреля.

И вот я в блиндаже у Поростаева.

Я вошел туда слепой после яркого солнечного дня в молодом сосновом лесу, где все мерцало, сверкало, струилось, ползло и текло: весенние ручьи, жидкая грязь на дороге, лужицы чистой воды между янтарных сосенок, синие тени на лоскутах снега.

Постепенно, как на картине Рембрандта, стали из мрака в блиндаже выступать лица и фигуры. Здесь я первый раз увидел ставший уже классическим медный фронтовой светильник: это была гильза от снаряда, сплющенная сверху, вместо боеголовки в щели зажат фитиль, сбоку в гильзе дырочка, через которую наливают бензин, а в ней — деревянная проб-ка-затычка.

Весь штаб Поростаева сидел за утренним завтраком возле приколоченного к стене маленького столика шириною в три узкие доски: здесь были помимо Поростаева и Ломоносова начальник штаба полковник Гасилевский и начальник артиллерии полковник Кунак.

Сервировка — ложки, два ножа, две вилки на четверых, ни одной тарелки; продукты разложены на обрывках газе-гы: масло, сыр, вареный карп и копченый лещ, мясные консервы, к чаю — пряники и пирожки, сахар в бумажном кульке. Водка — Поростаев к ней не прикасался. Возможно, что часть продуктов тоже из подарков тыла к годовщине Красной Армии.

Во всем блиндаже — ни одной табуретки. Есть только тонкие чурбаки, и сидеть на них утомительно. Сам Поростаев сидит у столика на краешке нар, сколоченных из тонких сосновых жердей.

На голых нарах ни клочка соломы, ни еловых лап, никаких признаков постели. Поростаев спокоен и вдумчив. Голова острижена наголо, лицо простое и даже грубоватое, солдатского образца. Когда я к нему обращаюсь, хочется сказать не товарищ генерал-майор, а товарищ генерал-солдат. Никого никогда не перебивает: внимательно выслушивая, смотрит тебе прямо в глаза, потом потупится, подумает и ответит. Очень располагает к себе.

До переднего края — километра три, но никто в блиндаже не раздевается, и генерал, даже завтракая, сидит в полушубке. В блиндаже очень сыро, Поростаев жалуется, что сильно ломит ноги. А начальника артиллерии выворачивает наизнанку сухой непрерывный кашель. Полушубок у Поростаева распахнут, ворот гимнастерки расстегнут, и он то и дело почесывается, запуская руку далеко под белье. Но это не от укусов — просто устала кожа и нудно всему телу, оттого что человек давно не раздевался и не мылся.

Я пришел вовремя: через несколько часов должно начаться наступление, цель которого — парализовать немцев, рвущихся на выручку своей 16-й армии. Направление их главного удара: Новое Рамушево и Старое Рамушево. А Поростаев должен взять Великое Село, деревню Онуфриево и высотку 45 — 46—левее Старого и Нового Рамушева.

Начались непрерывные звонки по телефону. Я вытащил из полевой сумки блокнот и принялся торопливо записывать все, что слышу, пытаясь быть точным почти стенографически. Писать приходилось стоя, поближе к светильнику, так как, сядь я на краешек нар, здесь уже, в «рембрандтовской» тени, ничего не видно.

На другой стороне блиндажа, у телефонов сидели в глубокой тени три связиста. Последний, в дальнем углу, уж совершенно не был виден.