Will. Чему может научить нас простой парень, ставший самым высокооплачиваемым актером Голливуда - Уилл Смит

– Слава богу.

Глава 16

Предназначение

– Ну уж нет! Ни за что. Ни в коем случае. Черта с два. Не бывать этому – нет, нет и нет. Не. Ну нафиг.

Именно это я ответил Джей-Элу на то, что Майкл Манн приглашает меня сняться в фильме-биографии Мухаммеда Али. От одной мысли меня пробирала дрожь. Нет, я ни за что не стану чуваком, который испортит образ и наследие этого великого человека на большом экране.

Кроме того, все и так было хорошо – я уже стал бесспорным и непобедимым мировым голливудским чемпионом кассовых сборов. К чему рисковать? Зачем ставить на кон мой гордый титул? Изображать Али в кино до смешного трудно. От этого рискованного предложения так и веяло чудовищным глобальным провалом и вселенским позором до скончания веков. Короче, игра не стоила свеч.

Мне нужно было научиться не просто боксировать, а боксировать так, как это делал величайший боксер всех времен. Просто великие борцы ему и в подметки не годятся. А я вообще никогда не занимался боксом. Он весил больше 100 килограммов, а я едва дотягивал до 85. У него был неповторимый акцент и тембр голоса – никто не звучал так же, как Али. Он был величайшим борцом за справедливость, на него равняется весь мир. С Мухаммедом Али было больше видеозаписей, чем с любым другим человеком на свете, и это не просто какие-то старые ролики – это классические, задающие тон всей эпохе образы, запечатленные в сердцах и умах как поклонников бокса, так и обычных людей. Мухаммеда Али знали все.

– Я не буду, Джей. У меня не получится.

– Просто поговори с Майклом Манном, – сказал Джей-Эл.

– Нет, я не хочу. Он будет час толкать мне свою идею, а я все равно откажусь. Конечно, мне хочется с ним поработать, но только не над этим фильмом.

– Нет, ты сходи на встречу, – терпеливо повторил Джей-Эл, как будто не слышал моих отказов.

Я помолчал, потом попробовал отстоять свою точку зрения:

– Ну уж нет! Ни за что. Ни в коем случае. Черта с два. Не бывать этому – нет, нет и нет. Не. Ну нафиг.

Я повесил трубку и вернулся к своей простой, легкой жизни, в которой не было места неоправданному риску.

Где-то через неделю Джей-Эл перезвонил снова.

По моим примерным подсчетам за последние пару десятков лет я говорил с Джеймсом Ласситером по телефону где-то двадцать тысяч раз, и в среднем один звонок длился от семи до двенадцати минут, итого где-то 171 000 минут. То есть я провел на телефоне с Джей-Элом примерно 118 дней. Чтобы вы понимали, если бы это был один непрерывный звонок, то в начале я поздравил бы его с Новым годом, а к концу интересовался бы, как он проводит Пасху. Мы обсуждали по телефону все на свете: рождения, свадьбы, кино, детей, происшествия, музыку, деньги и их отсутствие, смерти, всякую тупость и спорт.

Но этот звонок длиной в двадцать шесть секунд входит в пятерку лучших звонков Ласситера. Своим стандартным невозмутимым монотонным голосом он сказал:

– С тобой лично хочет поговорить Мухаммед Али.

Существуют редкие личности, которые прекрасно знают, кто они такие и что они делают – Ганди, мать Тереза, Мартин Лютер Кинг-младший, Нельсон Мандела и даже такие юные дарования как Малала Юсуфзай и Грета Тунберг. Каждый из них принял свой божественный долг и готов страдать за правду и общее благо. В их убежденности есть пьянящая сила – они спокойны, решительны и умеют любить даже в разгар конфликтов и ужасных бедствий. Ты можешь просто постоять рядом с ними и зарядиться душевным стремлением вершить добро. За ними хочется следовать, им хочется служить, рядом с ними хочется воевать.

Мухаммед Али на пике своей славы – и своей спортивной формы – отказался от всего, чтобы выразить протест войне во Вьетнаме. Он отказался от призыва в Армию США по религиозным убеждениям и идейным соображениям, а в 1967 году Али осудили за «уклонение от воинской повинности» и приговорили к пяти годам тюрьмы. Ему запретили выезжать из страны, наложили огромный штраф и на три года отстранили от бокса.

Я не уклоняюсь от повинности, я не предаю родину. Я не пытаюсь сбежать в Канаду. Я остаюсь здесь. Хотите отправить меня в тюрьму? Пожалуйста. Я четыре сотни лет провел в тюрьме. И мог бы провести еще года четыре или пять, но я не отправлюсь за десять тысяч миль, чтобы убивать и уничтожать других невинных людей. Если я захочу умереть, я умру прямо здесь, прямо сейчас, в бою с вами – если я захочу умереть. Вы – мои враги, а не китайцы, не вьетнамцы, не японцы. Это вы лишаете меня свободы. Это вы лишаете меня справедливости. Это вы лишаете меня равенства. Хотите, чтобы я куда-то поехал и воевал за ваши убеждения? Да вы сами здесь, в Америке, не вступитесь за меня, за мои права и мою веру. Вы не вступитесь за меня даже здесь, дома.

Я приехал в Лас-Вегас, чтобы встретиться с чемпионом, его женой Лонни и его дочками Лейлой и Мэй Мэй.

Перед Али стояла плошка куриного супа с лапшой. И хотя я даже не думал о том, чтобы играть его в кино, я практически машинально подметил его прическу, то, как он обхватывает губами ложку, как опирается на стол левой рукой, пока ест правой, и как удивительно плавно он двигается. Он посмотрел на меня, и его лицо тут же сложилось в фирменную гримасу, верхние зубы забавно впились в нижнюю губу.

– Кто впустил сюда этого сосунка? – выкрикнул Али, вскакивая из-за стола.

Очевидно, это происходило не в первый раз. Все в семье знали свои роли. Мэй Мэй встала перед отцом.

– Не надо, папа, – сказала она. – Давай сегодня без этого.

Али притворился, что пытается обойти ее, но не может.

– Этот сосунок думает, что может просто так сюда зайти? Сейчас я ему покажу, – сказал он в точности, как Мухаммед Али.

Пришел черед Лонни вступить в разговор. Теперь они с Мэй Мэй обе пытались удержать Али.

– Ну не надо, дорогой, – тепло сказала Лонни. – Доешь свой суп. Можно же хоть разок с кем-то не попытаться подраться?

Я решил подыграть.

– Слушайся жену, чемпион, – сказал я. – Ешь свой суп. Тебе со мной лучше не связываться.

Его это раззадорило.

– Ну все, все! Расступайтесь все! Сейчас послушаем, как он заговорит с кулаком во рту!

Все расхохотались. Кто знает, сколько раз