«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

у поэта, и в них – как по рецепту Тютчева – герой предоставлен самому себе и той мрачной бездне, которая разверзается перед его неверным взором. «Ночной» сюжет, как и мотив теней и отражений, связан с темой двойничества; пока же следует сказать, что времена суток, о которых говорит поэт: утро, день, ночь – находят себе неточные, а иногда странно-парадоксальные соответствия во временах года: весне, лете, осени, зиме. Из них, кажется, только осень обладает свойством сумерек, что закреплено в древней фольклорной и давней поэтической традиции; остальные же, при всей амбивалентности, определяются степенью освещенности, комбинируются с интенсивностью света.

Во взаимосвязи образов поэзии Аронзона свет показан происходящим откуда-то извне – из естественных или искусственных источников. Кажется, только лебедь из одноименного сонета – носитель как внешнего (отражение?), так и внутреннего света: «света чистого сосуд» (1966, № 40). Свет внутренний может быть присущ и персонажу стихотворений, но это скорее даже не дань традиции, а прямая цитата – то из Пушкина («печаль моя светла», № 271), то из Блока («Только ты светла…», № 49, 1); но не следует забывать и о декларативном утверждении внутреннего источника света, данном в первоначальном варианте цикла «Запись бесед» (1969, № (169)): «…внутри нас чистый огонь и свет» (Т. 1. С. 392), – именно эти свет и огонь обусловливают возможность видеть мир. Только при наличии внутреннего источника и свет внешний у Аронзона имеет способность проникать внутрь, наполняя героя радостью, тогда как его отсутствие приводит к смятению, мучительным вопросам.

Сам мир у Аронзона разделен на две половины, между которыми пролегает более или менее четкая, определимая грань: «нету сил перешагнуть черту, / что делит мир на свет и темноту» (1966–1967, № 57. Т. 1. С. 121). Преодоление этой грани можно понимать как сознательное стирание границы между жизнью и смертью, следствием чего станет экспансия привидений, духов в область живых («Среди мертвых у меня есть друзья», – звучит признание в «Моем дневнике», сопровождаемое рискованным парадоксом, где названная граница стерта: «Какой живой человек умер!» (1968, № 295. Т. 2. С. 109)). Но «даже свет, и тот плохая стража» (№ 57) – его оказывается недостаточно для внутреннего противостояния смертоносной силе, власть которой над собой лирический герой-автоперсонаж готов признавать. Согласно особому ви́дению, характерному для поэта, тьма, заключенная в свете, может таить гораздо больше опасности, чем однозначная темнота[336]. Оппозиция света и тьмы не упрощает положения человека, так как каждая из стихий может сгущаться, становясь своей противоположностью. Только божественный свет способен устранять разделенность, дискретность бытия; да и свет физический объединяет предметы в гармоническое целое. Но вместе с тем такой божественный свет чреват слепотой для героя: «ГОСПОДИ, ТЫ СВЕТИШЬ ТАКИМ СВЕТОМ, ЧТО Я НЕ ВИЖУ ТЕБЯ!» (1969, № 113); «свет такой, что ничего не видно» (1969, № 126).

Обнаруживаемая таким образом слепота устраняет дискретность, порождая «ноль» видимости, чреватый появлением «любого». Так, в первом стихотворении мини-цикла «Валаам» (1965, № 22) лирический герой имитирует слепоту, надев «очки слепца» и тем самым окрасив всю окрестность в непрерывный синий (голубой – небесный) цвет:

там я, надев очки слепца,

смотрю на синие картины,

по отпечаткам стоп в песках

хочу узнать лицо мужчины…

(Т. 1. С. 81)

Слепота для смотрящего (слепота-для-себя – как может быть «смерть-для-себя» – темы, разрабатываемые Аронзоном) не предполагает зримой фигуративности, так что, имитируя ее, лирический герой становится в позицию предвосхищающего формы, оказываясь свободным от узнавания и страха изменчивости. Для такого «слепца» нет заданности, предопределенности, как нет и памяти и теней, отражений. Герой по-своему блажен, счастлив: «счастлив только тот, который слеп», – сказано в неоконченной поэме «Зеркала» (1963–1964, № 275). «Узнать лицо мужчины» – это встретить двойника, свободного от тени, ее не отбрасывающего, – единственного и непрерывного, каким только и может быть облик, воспринятый сознанием, а не зрением. Недаром автоперсонаж в конце рассматриваемого стихотворения чувствует себя умершим («вчера»): ему доступно восстановить небывшее, и уход так и не узнанного «мужчины», хотя о лике его сказано «мрачен и безумен», нейтрализует и видимость, и слепоту, пусть и мнимую, разыгранную.

В приведенном четверостишии описан акт имитации слепоты, предназначенной и для того, чтобы не быть отраженным, и для того, чтобы в незнакомом «мужчине» найти не себя, а именно другого – того, с кем возможен полноценный диалог. Однако этот другой ушел еще раньше, чем обрек автоперсонажа на одиночество, подобное смерти (заметим: смерти-для-себя):

И потому как тот ушедший

был ликом мрачен и безумен,

вокруг меня сновали шершни,

как будто я вчера здесь умер.

Желание войти в диалог не удовлетворено. Герой вместо обретения совместной полноты с другим получает одинокое существование в пространстве, подобном то ли небесному, то ли засмертному, а может быть – и сочетающем в себе оба этих свойства-положения.

Неспроста герой надевает «очки слепца»: он тем самым имитирует небесный пейзаж, проецирует его на земное, разыгрывает прогулку по небу в земном ландшафте, хотя сам понимает обманность проделываемого – оно и заканчивается для него безрезультатно, одиночеством. Впрочем, небо – единственное место, где автоперсонаж Аронзона может чувствовать себя самодостаточным. Но и тут проблема самоидентификации оказывается тесно связанной с оппозицией «присутствие – отсутствие»[337]: имитация слепоты делает и самого автоперсонажа мнимо видимым, согласно принципу: как видящий становится видимым, так и наоборот. Здесь, в стихотворении о мнимом слепце, Аронзон поэтически разыгрывает со своим героем ситуацию «нуля», где присутствие совпадает с отсутствием, и определяет это «место», эту точку – в первую очередь умопостигаемую, а уже потом находящую сопровождение в эмоциональном. Эта точка – не от мира сего; она – «душа», пространственно не определимая, не находимая: «Душа не занимает места, / ибо бытует бестелесно», как сказано в начале одного из стихотворений 1968 года (№ 87. Т. 1. С. 152). Поэтому, когда Аронзон говорит: «Хорошо гулять по небу, / вслух читая Аронзона!» (1968, № 91), то под гуляющим он подразумевает любого другого, а своей фамилией метонимически называет стихи, хоть и написанные его рукой, но не ему принадлежащие. Сам Аронзон читать свои стихи, гуляя по небу, не может. И возникает вопрос: кто такие слова мог произнести?

Здесь исследователь сталкивается с проблемой поэтической самоидентификации – проблемой, которая, по всей вероятности, для самого поэта представлялась неразрешимой, и с трудностью описания этой проблемы. Когда сказано: «…меня читают боги / в своей высокой тишине» (1969, № 115), – это выглядит «естественнее», «натуральнее», «реалистичнее», так как говорящий их представи́м. Такое высказывание может быть подкреплено мощным опытом Маяковского,