«Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона - Пётр Казарновский

когда-то убеждавшего, что «бог заплачет над <его> книжкой <..> / и побежит по небу с <его> стихами под мышкой / и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым» (из стихотворения «А все-таки», 1914) [Маяковский 1963: 82]. В отчасти гротескном, но в своей сути глубоко метафизическом стихотворении «Хорошо гулять по небу…» прекрасное бездонное небо, по которому гуляет «красивый и манимый»[338] автоперсонаж Аронзона, читая прекрасные стихи, – это инобытие, рай, сама красота, которая не может быть воплощена, так что и стихов этих мы не знаем, знать не можем:

Хорошо гулять по небу,

что за небо! что за ним?

Никогда я прежде не был

так красив и так маним!

Тело ходит без опоры,

всюду голая Юнона,

и музыка, нет которой,

и сонет несочиненный!

Хорошо гулять по небу.

Босиком. Для моциона.

Хорошо гулять по небу,

вслух читая Аронзона!

В этом стихотворении Аронзон дает образ-портрет своего автоперсонажа подлинно идеальным, трансцендентным, то есть не имеющим ничего общего с реальным человеком и даже поэтом[339]. Этот «небесный» образ чтеца, исполняющего неизвестные реальным (отсутствующим в ситуации неофициального поэта) читателям стихи Аронзона, окружен чистой потенциальностью («и музыка, нет которой, / и сонет несочиненный») и сам есть чистая потенциальность, которая может быть помыслена до или после воплощения, но никак не воплощенной. Более того, в пределе небесный герой-двойник Аронзона и не может «читать стихи», так как место его пребывания не предполагает каких-либо звуков, оно – сама тишина, молчание, ничто; только в земном, воплощенном возможны слова и звуки, только живым голосом можно прервать вечное молчание инобытия, «неосиленное молчание мира» (№ 284). В мыслимом пределе этот небесный персонаж поэта – божество, еще не обремененное тягостью творения, а читаемые этим божеством стихи – содержимое рамки «Пустого сонета», в котором невидимые «слова наполнились молчаньем». «Красота и манимость» этого божества естественно выражена в его недоступности для глаза, в его слитости с небом – в том «свойстве» божественного, которое и не может быть оценено как свойство в силу полной обезличенности («только сам Он без лица»). Даже выявленное (названное) сохраняет свою сокрытость, в которой оно неисчерпаемо: таково лицо Бога, отсутствие которого означает не то, что его нет, а то, что он невместим, невмещаем в ищущего его открытия, в отличие от всего феноменального, способного составить «мир души» – стать «субъективным». Способность проявиться на уровне феномена для того (Того), который, не имея образа – лица, отражается во всем, – предмет зависти автоперсонажа. В этом смысле «подобие», по которому сотворен человек, на языке Аронзона – тень, отражение, отбрасываемые ослепительным светом Божьего лика, как в строках: «увидел я двойника Бога – / это был мой тройник» (№ 113).

Отказ от физического зрения-ви́дения совершается ради приобщения к Божьему лику и исходящего от него света, затмевающего сам лик. Не та ли это слепота[340], которая должна была бы устранить всякую чувственность из поэтической картины? Герой стихотворения уподобляет себя слепому, но какова природа этой слепоты? Под детской игрой, имитирующей отсутствие зрения, преподносится сомнение в способности видеть подлинное, точнее – представить непредставимое. А посредством цветных очков мир преображается, приобретая не столько небесный цвет, сколько небесную сущность. Синие линзы – инструмент преображения, благодаря которому чувственное обретает иную, духовную (идеальную, метафизическую, трансцендентную), природу. Именно об этом говорит Аронзон в одном из вариантов стихотворения «Утро»: «…отраженная плоть – уж не плоть, <..> но знак» (1966, № (46)). Так изменяется и восприятие чувственного, в данном случае зрение.

Эта преображенная чувственность нередко оказывается погруженной во мрак, темноту, ночь, которые метафорически можно рассматривать и как знак богооставленности. Но эта же чувственность, видимо преображенная встречей двух лучей света, так рельефна и осязательна у Аронзона, что требует особого языка «описания». Кроме того, любой свет, физический и духовный, можно считать у Аронзона «чувственно» постигаемым.

9.6. Источник света: свет и тень/тьма

В качестве важнейшего свидетельства о том, откуда поступает в мир свет, могут быть рассмотрены строки о божественном свете как о прямом, неотраженном; он излучаем, излучает сам себя («Господь светит светом»). Этот случай особенно важен, так как в нем прямо указан источник света. Больше подобной определенности у Аронзона нет, если не считать частый образ свечи или образы солнца и лампочки. Свет существует сам по себе, блистая (блестя), изливаясь, сочась сквозь какие-либо преграды, освещая, отражаясь.

Друзей, представителей своего узкого круга Аронзон также считает носителями неотраженного света – вспомним: «…внутри нас чистый огонь и свет». В этой декларации светоносности, должно быть, содержится намек на то, что, только содержа свет в себе, можно видеть свет в мире – как явный, так и неявный.

Источником света может быть и чувство – не только внушенное, но и усвоенное, отраженное. Такова роль пушкинского полустишья «печаль моя светла», не раз процитированного Аронзоном, а также разнообразно им обыгранного (см. главным образом № 49, 271, а также № 15, 45, 58). Печаль, задумчивость, тоска – состояния, переживаемые не только персонажами этой поэзии, но и самой природой: «С тоской, обычной для лагуны, / взирает дева на рисунок» (1966, № 39). Но надо помнить как об амбивалентности этой «эмоции» у Аронзона, так и о чистоте ее «тона», «краски». Все зримое живое томится от тоски – не по идеалу, не по идее, а по оставленному миру сокрытого, ноуменального, в условиях которого нет ни жизни, ни смерти, ни времени, так как нет материи. Появление тоски, вызываемое воплощенностью, проявленностью (включением в разряд феноменов), приводит в движение все, включая время, пространство, все связи и взаимодействия, включая созерцание и самосозерцание. Недаром в стихотворении 1967 года «Обмякший снег на крыше…» (№ 61) дается своеобразная апология тоски:

Природу для того я,

как видно, описал,

чтоб ты могла с тоскою

смотреть на небеса.

Тоска твоя нужна мне

как некая среда <..>

Несмотря на частое присутствие тоски, печали, многие объекты поэтического универсума Аронзона наделены эпитетом «светлый», что можно понимать как указание на излучение или отражение ими света; кроме того, Аронзон словно разворачивает, реализует пушкинский оксюморон «печаль моя светла», материализуя его так, что эти отвлеченно-эмоциональные лексемы «печаль», «тоска» указывают на плотское, физическое состояние, пребывание. Между тем в стихотворении «Есть светлый полдень и раздолье льда…» (1964, № 4), относимом уже к зрелому периоду творчества