Дневник (1918-1919) - Евгений Харлампиевич Чикаленко

— Народные массы недовольны тем, что у них отняли захваченные земли и немцы забирают хлеб, — перебивает меня гетман.

— Массам действительно Украина безразлична, им лишь бы земля, но среди народа есть сельская интеллигенция, которая на кооперативных и военных съездах провозгласила украинскую державу, и которой Украина не безразлична, и которая беспокоится не столько о земле, сколько о своей державе, а правительство Лизогуба через своих старост эту интеллигенцию, под видом большевиков, посадило в тюрьмы…

— Это все сделал Кистяковский, а теперь постепенно арестованных освобождают, а старосты, которые творили беззаконие, будут уволены. И Вы забываете, что мы сделали для Украины больше, чем Центральная Рада: мы основали два университета, гимназии, а Центральная Рада только вывески меняла…

— Да, университеты большое дело, но для интеллигенции, а народ о них и не знает.

— Для народа мы провели аграрную реформу…

— Для этого при современных обстоятельствах нужна крепкая армия, а п. Рогоза все сделал, чтобы ее развалить…

— Ну, это не так, — недовольно заметил гетман, — Вы с этим вопросом не знакомы…

— Может, и так, но я знаю, что дивизию пленных распустил Рогоза, убрав украинцев-офицеров и посадив на их место русских, бывших кадровых.

— Но это надо было сделать, чтобы установить дисциплину, потому что офицеры из прапорщиков совсем с ней не знакомы…

— А кадровые офицеры — все николаевские русские, которые не признают Украину и, как только немцы уйдут отсюда, то сбросят и Вас, пан гетман, и Украинскую державу.

— Какие Вы, украинцы, все пугливые, а я не боюсь ни этого, ни большевиков, меня пугает только расстройство транспорта; если мы его не наладим, то пропадет наше государство. Но я получил известие, что Грозный взят добровольцами, и можно будет теперь получить нефть, взамен за патроны, — замялся гетман.

— Вот этот союз с добровольцами — самый, — говорю, — опасный для нас…

— Это мне все украинцы говорят, а я думаю, что нам надо заключить союз с Доном и с Кубанью, чтобы помочь Великороссии освободиться от большевиков.

— А я уверен, что пока большевики будут править Московией, до тех пор и Украина будет существовать, потому что сейчас не к чему нас присоединять, а если повалят большевиков, тогда возьмутся и за нас.

— К тому времени нашу державу признают все государства, и она будет независимой. Увидев, что гетман уже отвечает мне как-то вяло, будто заученный урок, я встал, он тоже встал и, уже вставая и глядя в землю, спросил как будто не ко мне обращаясь:

— Кого же послать во Львов?

— Там же в Вене есть, — говорю, — Липинский, человек солидный, умный.

— Да, я его знаю и ценю, но его я думаю взять сюда…

— Ну, так обратитесь к Шемету, его знает Галиция и он хорошо знает Галицию…

— Ах, Шемет, а значит и Михновский… хоть я и очень люблю Михновского, но мне кажется, что он и оба Шемета ко мне не по-доброму относятся…

— Наоборот, когда все украинцы сначала отнеслись к вам с недоверием, то оба Шемета и все мы, буржуазные элементы, сразу отнеслись к Вам с доверием.

— О Вас я слышал, но Шеметы, мне кажется, не любят и не верят мне.

— Заверяю Вас, пан гетман, что Шеметы относятся к Вам совершенно искренне.

— Надо будет посоветоваться завтра по поводу Шемета.

На том наш разговор и закончился.

Я поклонился; гетман поблагодарил меня за совет и провел меня до самых дверей в зал, где его ждала какая-то чернявая худая дама, как говорят, это была пани гетманша, которой я, кстати сказать, не догадался поклониться.

5 ноября

Все эти дни мне нездоровилось, и я был в плохом настроении. И не удивительно, потому что дела наши неважные.

Австрия распалась, и Галиция объявила себя независимой украинской державой{387}, чего поляки не могут допустить и уже там начались бои между украинцами и поляками. Галицкий укр. национальный{388} союз шлет нашему союзу телеграфные просьбы о помощи, а чем может помочь Украина, если у нее самой нет армии, а если бы и была, то захотело бы гетманское правительство ввязываться в войну с Польшей? Австрийская армия ушла с оккупированной ею Холмщины, и ее теперь занимают польские легионеры. Скоропись уговаривает гетмана послать туда хоть черноморский киш, стоящий на Волыни, чтобы не допустить поляков к занятию той части Холмщины, а гетман посылает Скоропися в Ковно к Гофману, чтобы тот запретил полякам нарушать Брестское соглашение и занимать Холмщину. А что теперь немцам до наших дел, если у них уже доходит до предела, если союзники их все сдались на капитуляцию и они сами одни остались против Антанты. Правда, немецкий народ сильный и может продержаться долго, тем более, что теперь в Германии уже вся власть перешла парламенту, и не сегодня-завтра Германия станет республикой. Возможно, как говорят, что у немцев поднимется такое патриотическое чувство, что они не капитулируют перед Антантой и будут еще долго биться, но возможно, что и у них начнется что-то вроде большевизма, который уже охватил Болгарию и всю Австрию. Если этот большевизм раньше разовьется в Италии, Франции и Англии, то Германия еще может и выиграть, по крайней мере, закончить войну на выгодных условиях и еще присоединит к себе и немецкие провинции бывшей Австрии. Но это трудно представить, потому что у Антанты именно сейчас поднялся патриотический победный дух, а у Германии наоборот, дух упал, а растет страшное недовольство правительством кайзера и им самим, а это, если и не приведет к большевизму, то во всяком случае может ослабить силу сопротивления у Германии.

Закрутился мир так, как еще никогда! Что-то подобное было у нас, а отчасти и по всей Европе в середине XVII века, когда развалилась Польша, и Украина присоединилась к Московии; тогда разваливался в Европе феодальный строй, и его сменял буржуазный, теперь будто бы рушится уже и буржуазный, или по крайней мере исчезает до остатка феодальный, ибо надежды на социалистическое устройство, на которое уповают большевики, еще преждевременны, и большевистский строй в Московии никого не привлечет, а скорее отвратит от попытки сейчас заводить социалистический строй в Европе. В России, Австрии и