Пролог. Документальная повесть - Сергей Яковлевич Гродзенский

Пиши. Приезжай. Привет.

Павел.

В. Е. кланяется.

П. И. Подляшук – Я. Д. Гродзенскому

27.10.70

Дорогой Яша,

рецензия в «Книжном обозрении»1, о котором так пеклась Елена Владимировна, как ты знаешь, появилась, и выглядит весьма внушительно. У меня она вызывает двойственное чувство. А) Рад за Веру Михайловну. Б) Испытываю некоторую неловкость – усердный рецензент, не по заслугам выпятив второго соавтора, затер первого… Это мое мнение, и, как говорил Паперный2, я его разделяю… И высказываю всем друзьям и недругам.

Вчера повстречал В. А. Сутырина3, который прочитал книжку, высказал несколько похвальных слов, в частности, по поводу обилия поднятого материала («молодец, Гродзенский»), разругал в пух и прах издательство за небрежность оформления, просил передать (тебе) и принять (мне) поздравления, сказал, что, может быть, соберется (!) написать о «Стойкости» в «Литгазету»… Словом, встреча прошла в обстановке дружбы и благоприятствования…

В Ленинке появилась бибкарточка на твое имя («Гродзенский Яков Д.»). В ней библиографы отметили, что второй автор на обложке Щук, а на титуле Шук…

Вчера получил из Воронежа наложенным платежом 1 (одну!) книжку, хотя заказал 5 (пять). Ничего не объясняя, они прислали одну, объявив бандероль ценой в 1 рубль. Понять ничего нельзя… Вот и все «события», связанные со «Стойкостью». Что же касается остального, то все на уровне. В Москве слякоть, соответственное и настроение, и самое главное – самочувствие (болять мои раны!..).

Пиши, не забывай.

Привет от В. Е. (тоже плохо себя чувствует, поднялось давление).

Привет от нас Н. Е.

Павел.

Примечания

1Савельев С. Люди помнят ее // Книжное обозрение. 1970. № 43.

2Паперный З. С. (1919–1996) – критик, литературовед.

3 Сутырин Владимир Андреевич (1902–1985) – писатель, сценарист, кинодраматург, литературный критик, редактор, организатор кинопроизводства, партийный работник.

Переписка с Родным Н. И.

Я. Д. Гродзенский – Н. И. Родному

1 июня 1965 г.

Дорогой Наум Иосифович!

Пишу под непосредственным впечатлением только что прочитанных тезисов – «Противоречия в развитии естествознания и техники».

Мне хочется сделать несколько нелицеприятных замечаний, продиктованных, однако, дружественными чувствами.

Пункты 12, 13, 15, на мой взгляд, как по содержанию, так особенно по форме, – ахиллесова пята тезисов.

Когда Вы говорите о прерывности-непрерывности в физике и скачке-постепенности в биологии, создается превратное представление, будто одни философские категории проявляются в одних науках, а другие в других. Конечно, противоречия обусловлены спецификой предмета, но прерывность и непрерывность проявляются не только в физике, но и в биологии, и в геологии, но и абсолютно во всех сферах познания, также как скачок-постепенность, как и все категории.

«Прописи!» – скажете Вы, и будете правы. И тем не менее Ваши тезисы дают повод для кривотолков.

На стр. 47 читаю: «Одним из коренных противоречий в развитии физики с момента ее возникновения до настоящего времени было противоречие прерывного и непрерывного…»

А разве нет такого «коренного противоречия», присущего всей природе, в развитии геологии и всех других наук, ее (природу) отображающих?

В тезисах содержится много нечетких, весьма сомнительных и вызывающих возражения высказываний. О них можно, пожалуй, не говорить. Важнее говорить. Скажу прямо, по-дружески, без всяких околичностей: псевдофилософский, тяжелый язык запутывает вопрос, ясное делает неясным, простое – сложным. История естествознания и техники – наука конкретная. И уж где-где, а тут следовало бы писать языком человечески ясным. После Ленина, Плеханова и даже Деборина и даже по абстрактным философским проблемам нельзя писать языком гегельянствующих семинаристов или урядников на кафедре, осмеянных еще в «Материализме и эмпириокритицизме».

«Развитие теории осуществляется как в форме “актуализации” моментов, имплицитно содержащихся в ней уже в момент ее создания, так и конструкции элементов, первоначально в ней не заложенных, но совместимых с ней» (стр. 48).

«Актуализация» (в философии, а не геологии и других науках) – словцо, идущее от Аристотеля, означает изменения бытия под влиянием перводвигателя. Никакие кавычки, даже перестраховочные, не обновят устаревшего выражения.

«В понятийном фонде “синтезированной” теории присутствуют основные понятия этих теорий…» (стр. 49).

И волей-неволей вспомнишь Чехова: «Наши гг. геологи, ихтиологи, зоологи и прочие ужасно необразованные люди. Пишут таким суконным языком, что не только скучно читать, но даже временами приходится фразы переделывать, чтобы понять» (из письма Суворину 28 февраля 1890 г.) и «Особенно паршиво пишет молодежь. Неясно, холодно и неизящно; пишет, сукин сын, точно холодный в гробу лежит» (из письма Суворину 24 августа 1893 г.).

А ведь Вы – человек образованный, весьма чуткий к слову… Я бы мог сказать много хорошего в Ваш адрес, но воздержусь: неудобно льстить и, чего доброго, скажете, что это у меня повадка, сохранившаяся от эпохи культа личности.

Не утруждайте себя, дорогой Наум Иосифович, ответом – на днях приеду в Москву, свидимся, поговорим.

Поклон Галине Георгиевне и очаровательному Сашке.

Моя жена очень хорошо помнит Вас и кланяется Вам.

Як. Гродзенский.

Переписка с Сапожниковой Н. В.

Н. В. Сапожникова1 – Я. Д. Гродзенскому

18.11.70

Дорогой Яков Давидович!

С большим интересом прочла вашу «Стойкость». За рассказанным чувствуется очень большой поиск. Писать в малом объеме – дело очень трудное. Вам удалось запечатлеть и старую Москву, с усадьбой Л. Н. Толстого, и деревню, и тюрьмы, и… добавить свое в Лениниану! Ваша героиня не просто стойкая, она временами одержимая!

Желаю вашей книжке переиздания, вообще долгой жизни.

Если это пожелание окажется реальным, хотелось бы больше узнать о спутнике жизни, В. Д. Бонч-Бруевиче, его семье. Это даст представление о том, откуда шли в революцию.

Всего хорошего!

Н. В. Сапожникова

Примечание

1 Н. В. Сапожникова – знакомая Б. Ф. Ливчака по Свердловску (Екатеринбургу), о которой он упоминает в письме от 19.11.70.

Переписка с Шаламовым В. Т.

В. Т. Шаламов – Я. Д. Гродзенскому

Москва, 14–16 мая 1962 г.

Дорогой Яков.

Спасибо тебе за письмо. Я рад, конечно, возможности выступить – от имени мертвых Колымы и Воркуты и живых, которые оттуда вернулись.

Продолжаю 16-го, после передачи1. Передача прошла хорошо, успешно. Но это дело требует большой собранности, сосредоточенности и напоминает больше съемку игрового кинофильма, чем фильма хроникального, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. На крошечной площадке внутри огромной коробки телестудии, заставленной аппаратами, увешанной кабелями, сигналами, работает человек пятнадцать – режиссеры, операторы, нажиматели звонков и прочие лица, деловое содержание которых определить сразу нельзя. Все это висит в метре от твоего лица, освещенного ярким светом: словом, ничего домашнего в телестудии нет.

Слуцкий делал вступительное слово – не шире и не