Глумовы - Федор Михайлович Решетников

– Не знаю.

Проехали мимо нескольких домов. Из окон глядят мужчины и женщины; ребята, никогда не видавшие управляющаго, бежали за санями. На улицу из задних домов то и дело выходили мужчины и стали у переулка, выходящаго из Козьего Болота к мосту.

Управляющий велел кучеру остановиться, вылез из саней, вошел во двор, потом полез по лесенке на крыльцо – ступеньки трещат. Он никогда не бывал в таких конурах. В сенях он заблудился. Вышла баба в рубахе, от нее пахло потом; в избе кричали ребята, ревел ребенок.

– Осподи Исусе? – вскрикнула баба, столкнувшись с управляющим. – Кто тут?

– Я!

– Да кто ты? Свинья! Приказей!.. Ково тебе?

– Я управляющий!

Баба ушла в избу и заперла дверь на крючок.

У ворот галдел народ.

– Чья баба? – спросил управляющий, глядя на одного рабочего.

Рабочие молчат; им что-то сказать хочется, толкают друг друга, переминаются с ноги на ногу, то снимают, то надевают фуражки.

– Кто вы такие?

Рабочие сняли фуражки, но промолчали: они с удивлением смотрели друг на друга.

– На работы!

– Провьянт выдай за два месяца!

– Рощет вели сделать!

– Кто виноват? – спросил управляющий.

– Приказчик Переплетчиков.

Управляющий сел в сани и уехал, а рабочие повалили во двор той бабы, у которой был управляющий.

– К почтмейстеру! – сказал он кучеру. В почтовой конторе кучеру сказали, что почтмейстер ушел белок стрелять. Велено было явиться вечером; а до этого времени все в заводе были в волнении: никто не понимал, зачем управляющий ездил в Козье Болото.

Явился вечером почтмейстер. Это был старый человек, ужасный трус. Он никогда не бывал у управляющего, потому что управляющий считал его ни за что.

– Кто здесь получает периодические журналы?

Почтмейстер выпучил глаза.

– Я спрашиваю: кто получает, – одним словом, кто следит за литературой?

– Прикажете ведомостичку?

– Да вы сумасшедший или не понимаете меня?

– Никак нет-с.

– Читаете вы газеты?!

– Ведомости?… Никак нет-с. Не люблю-с.

– Я вас прошу молчать, если вас будут спрашивать о воле; всем говорите: никакой воли никому не будет, – понимаете?!

Почтмейстер ушел, удивленный и сконфуженный. Пошел к приказчику, рассказал, как его распушил управляющий; приказчик хохотал.

– Дурак ты, а не почтмейстер, право! Ты, брат, большой бы доход мог извлечь из того, что теперь всех занимает.

– Что такое?

– Ну, уж не скажу. А у тебя есть ли овес да сено? Нет, так пошли почтальона.

Почтмейстер опять-таки остался в недоумении. По приходе домой он перебрал губернския и сенатския ведомости, чего-то отыскивая; но так как он их не читал и не знал, что ему нужно, то и потерял даром время.

В тот же день приказчик был позван к управляющему.

– Вы слышали что-нибудь о воле?

– О какой-с? – спросил с удивлением приказчик.

– Я от владельцев имею письмо: они нарочно по этому делу в Петербург из-за границы приехали, зовут меня к себе, просят как можно лучше соблюсти ихние интересы. Пожалуйста, вы побеспокойтесь… У вас большие беспорядки: все жалуются на невыдачу провьянта… Выдать! хоть как бы ни дорога была мука, – купить! Рабочих заставить силой работать. Слышите?

Ночью сгорел большой хлебный магазин; рабочие работали на пожаре, но зато все воспользовались хлебом и через день пошли на работы.

Однажды в одном кабаке сидело несколько человек рабочих, калякали они между выпивкой водки. Входит солдат.

– А сера амуниция! – сказал один рабочий.

– Ты не замай моей амбиции, кайло, – ответил солдат.

– Чево и говорить: много ли ты галок-то настрелял?

– Почище вашего брата: на турка ходил.

– А видел ли ты, каков турок-то?

– Одначе, братцы, угостите водочкой.

– И так будет с тебя.

– Не буянь! я царю служу; служба трудная. А ваше дело что?… А еще волю хочут дать вахлакам.

– Какую волю?

– Царь вам волю дает.

– Что он сказал? – с изумлением обратился один из рабочих к другим собеседникам.

– Это он, вишь ты, на шарамыжку (на даровщинку) выпить захотел.

– Да верите мне или нет? Я восьмой год верой и правдой царю служу. У меня у самого братья крепостные крестьяне; что ж мне баламутить-то вас?

– Угостить ево надо!

– Ну-ко, скажи, какую такую волю хочет нам царь дать?

Вошел другой солдат.

– Да вправду ли говорит он о воле? Вот другой солдат… Эй, друг сердешной, таракан запешной, что ты скажешь о воле?

– Не слыхал, что ли?

– Так это верно?

– Про волю-то? Сам царь, толкуют, крепостным крестьянам дает…

Рабочие слушали с удивлениям, но не понимали, за что воля и в чем состоит эта воля. Просили растолковать солдат, но они говорили, что в городе об этом разно толкуют. Так ничего и не доведались наши таракановцы; но чуяли они, что будет что-то доброе.

Первую ночь в слободах спали только ребята; большие судили и думали: что это за воля, посмотреть бы на нее, али уж нет ли указа такого?

– Какая же это воля: али напишут билет и потурят нас отсюда на другую землю, что ли?

– Уж не хотят ли заводы уничтожить?

– Нет, вот такую бы волю: и землю бы нам, и покосы подарили бы, и за работу бы ладно считали, да не обижали. Хошь робь, хошь нет.

– Нет, я смекаю, не для того ли это солдаты толкуют, чтобы задрать нас на драку с ними? Им, вишь ты, скушно… Надо предупредить товарищей-то.

Через неделю пришел на завод рабочий, бывший в городе. Он клялся, что в городе даже объявленья прибиты на столбах, написано: скоро воля будет.

Опять заговорили, опять полезли в головы предположения различные, то хорошие, то худыя; и эти предположения совсем сбили с толку рабочих. Они сделались задумчивы, мало пели, руки опускались. Некоторые рабочие вовсе не шли на работы; но за ними не приходили десятники, и только по обыкновению на них насчитывали прогулы. Всех удивляло поведение начальства: оно было теперь смирное, а штейгера, родня некоторых рабочих, несмотря на запрещение приказчика говорить работам о воле, говорили им: «Подождем, братцы, воля скоро будет, порядки у нас иные пойдут».

XVI

Читатели уже знают, что дети работали на рудниках, и хотя эти работы и считались по-заводски легкими, но для крестьянского мальчика они были бы очень тяжелы, потому что крестьянские мальчики не испытывают того, что испытывают дети горнорабочих: работать на рудниках много значит; таскание тачек с глиной и рудой в шахте, где темно, душно, сыро и приходится пробыть десять или восемь часов, – невыносимо и для взрослого. Мальчики с двенадцатилетнего возраста назывались малолетними и брались на работы тогда, когда недоставало подростков; за это они получали полтора пуда в месяц провианту.