Джо Мэлоун. Моя история - Jo Malone

Хотя я не повторяла точно тот же цикл — теперь химиотерапия назначалась в меньших дозах и с более короткими перерывами — второй курс ударил по мне сильнее, чем первый, в основном из-за продолжающегося кумулятивного эффекта. Это также означало, что я не могла установить имплантат, а значит, еще четыре месяца пришлось носить неудобный тканевый экспандер, который к Рождеству уже не мог расширяться.

Физически я чувствовала себя как прижатой к стене. Психологически я действительно не знала, сколько еще я смогу выдержать. Мой мозг, затуманенный химиотерапией, не мог ясно мыслить, я легко путалась, а провалы в памяти казались более серьезными, чем когда-либо прежде. Дух внутри меня хотел бороться, но иногда я задавалась вопросом, хватит ли мне сил. В некоторые ночи мне казалось, что я нахожусь на грани и рак побеждает.

Так я определенно чувствовал в ранние бессонные часы одного утра, где-то в марте 2004 года.

Гэри крепко спал рядом со мной после особенно тяжелого дня. Я чувствовала себя так плохо, как никогда в жизни. У меня была высокая температура, не прекращались потливость и боли, а по всему туловищу появилась сильная сыпь, похожая на ожог. У меня даже не было сил перевернуться на бок. Лежа там, все еще чувствуя во рту вкус ополаскивателя для полости рта, который я выпила перед сном, чтобы предотвратить язву, я прислушалась к дыханию Гэри: его легкие были полны жизни, а мои — слабые и хриплое. В темноте я протянула правую руку и положила ее на его грудь, чтобы почувствовать ритм его спокойного сна. Я закрыл глаза и оставил руку на его груди на некоторое время — каждое его дыхание успокаивало меня.

Я была слишком напугана, чтобы заснуть, потому что убедила себя, что больше не проснусь. Меня пугало чувство спокойствия, окружавшее страх, и это спокойствие заставляло мой разум работать на полную мощность. Я была спокойна, потому что смирилась с этим? Так происходит смерть? Ты достигаешь дна страданий, а потом тело покорно сдается, пока ты спишь? В моем уме или в теле, смерть казалась достаточно близкой, чтобы напугать меня.

Я подняла одеяло и посмотрела на свое худое тело — там не было ничего, что я могла бы признать частью себя. Я подтянула одеяло до подбородка и, хотя Гэри был рядом, почувствовала панику — панику, которую, вероятно, вызвали мои собственные мрачные мысли, но панику все же. И я почувствовала непреодолимое желание увидеть Джоша, несмотря на то, как слаба я была.

Я сполз с кровати на колени и пополз по ковру, на лестничную площадку, в его комнату, к его односпальной кровати, где я положил руки на поручни и преклонил колени, глядя на него, лежащего на спине в пижаме. Теперь я слушал его дыхание — легкое и полное невинности. Я ненавидела то, что рак делал со мной, и я ненавидела мысль, что он может отнять у меня сына. Я обратилась к Богу, хотя это было скорее мольбой, чем молитвой. «Боже, пожалуйста, — прошептала я, — я не хочу умирать. Позволь мне увидеть, как растет мой сын. Мне все равно, через что мне придется пройти, только позволь мне увидеть, как он растет».

Я продолжала смотреть на Джоша, потому что одно его присутствие успокаивало меня. Я просидела так минут десять-пятнадцать, а потом поползла обратно в постель, и, когда моя голова опустилась на подушку, я сразу почувствовала облегчение и перестала бояться темноты. Гэри все еще крепко спал. Я взяла его за руку и закрыла глаза.

В ту ночь мне приснился сон, который я помню так же ярко, как и на следующее утро: Я сижу в качели в саду в летний день. Я чувствую полный покой. В руке у меня бокал белого вина. Я смотрю на свою руку и замечаю коричневые пятна — старую кожу пожилой женщины. Я поднимаю глаза. Вдали я вижу Джоша, уже взрослого молодого человека, обнимающего девушку, и они громко смеются. Это единственный звук, который я слышу, а потом я чувствую, как кто-то говорит мне: «Сегодня я позвоню тебе...».

Возможно, это был всего лишь сон, но он дал мне еще одну вещь, за которую я могу держаться, и психологически это стало поворотным моментом.

Однажды во время обеда в небольшой итальянской траттории в восьми кварталах от квартиры я почувствовал, что моя «борьба» возвращается. Там подавали самую вкусную домашнюю пасту, но, что было еще важнее, там редко бывало многолюдно, а столы стояли на достаточном расстоянии друг от друга — важный фактор, учитывая мой ослабленный иммунитет, из-за которого я должен был остерегаться чужих микробов. Это стоит отметить: раковый больной — это тот, кто подвержен риску заразиться чем-то, а не наоборот.

В тот день в ресторане были только я и еще один-два человека — Гэри улетал из Лондона тем же вечером — и я как раз наслаждался тарелкой спагетти, когда заметил, как вошла пожилая дама, укутанная в большую меховую шубу, в сопровождении молодого человека, который, как оказалось, был ее внуком. Официант проводил их к столику рядом с моим. Между нами было метро, но когда я сделал глоток воды, женщина осторожно посмотрела на меня. Я уже привык к хмурым взглядам и пристальному вниманию, поэтому проигнорировал ее. Но даже несмотря на то, что она ничего не сказала, ее дискомфорт был очевиден.

Когда официант вернулся, чтобы принять заказ, она обратилась к нему, прикрыв рот ладонью. Затем она взяла сумочку, встала и перешла с внуком на другой конец зала, заставив меня почувствовать себя заразительным, грязным, как будто я был болен чумой.

Как ты смеешь так со мной поступать!

Я не спускал с нее глаз, пока она расслаблялась за новым столиком, казалось, чувствуя себя в безопасности, теперь, когда удалилась от потенциальной опасности. Я положил вилку и ложку в тарелку, вытер рот салфеткой, встал и подошел к ней. Она с ужасом посмотрела на эту быстро приближающуюся болезнь, одетую в

свитшот Abercrombie & Fitch, белые джинсы Gap и бейсболку Gap.

«Простите», — сказала я вежливо, но твердо. «Могу я сказать, как это было обидно? Могу я также указать вам, что у меня рак груди? Вы не заразитесь раком, сидя за столом напротив меня. Вы не заразитесь раком, даже если мы возьмемся за руки».

Она не обратила