Посвященная. Как я стала ведьмой - Аманда Йейтс Гарсиа

любили тебя, которые не заботились о тебе, да ты и сама не заботилась о себе, а расплачивались за это мы обе. Но это я сложная, я трудная. Меня было тяжело растить и воспитывать. Я со своим вечным мятежом, я все делаю для тебя таким трудным.

Она вздыхает. Этот ее вздох – ключ, открывающий двери в одну из наших наиболее знакомых комнат, и мы обе входим в нее. Комната темная, жаркая и тяжело давит на меня. Это место, где мама по-настоящему чувствует себя комфортно, это ее территория. Комната ее неудач, моего гнева. Комната, которая была в каждом доме моего детства, неважно, в каком городе или с какими соседями рядом располагался этот дом. Она не сердится в этой комнате. Она все берет на себя.

– Я знала, что ты была зла. Ты всегда злилась. Я думала, что если я просто буду впитывать это, впитывать и впитывать, какое бы ни было количество этого зла передо мной, то с нами все будет хорошо.

Всю жизнь мама – словно болото, поглощающее токсичные химические отходы. Я же не хотела, чтобы она поступала так с собой.

– Мне не хотелось, чтобы ты брала это на себя. Хотелось, чтобы ты установила границы. Установила рамки, чтобы защитить себя и защитить меня.

– Ты не хотела, чтобы я устанавливала какие-либо границы. Ты бы их просто не приняла. Я пыталась. Ты просто проходила сквозь них и делала все, что хотела.

– Я была маленькой!

– Что бы я ни делала – этого всегда было недостаточно. Ты убегала, ты никого не слушала.

– Я ненавижу эту историю. Я была ребенком. Я была неспособна что-либо контролировать. А ты просто сдалась. Ты перестала за нас бороться.

Мое сердце так бьется, что сейчас выскочит, моя кровь кипит, совершенно несоразмерно тому, что происходит.

– Я пыталась, Аманда. Но я делала это в одиночку, и это было нелегко. Я была уставшей. Я делала что могла… – Она тяжело откидывается на кровать. – Но, очевидно, этого было недостаточно.

Я никогда не могу с уверенностью судить о том, что является правдой, когда мы попадаем в эту комнату. Я злюсь, потому что действительно злюсь, или я просто чувствую себя обороняющейся, и меня беспокоит, что я снова осложняю ей жизнь? Она говорит, что делала все недостаточно хорошо, поскольку хочет заставить меня чувствовать себя виноватой или потому что она на самом деле верит в это?

– Ты всегда хотела, чтобы я в одиночку сражалась с этим жестоким миром и победила. Я не смогла, Аманда. Мне очень жаль.

И когда она это произносит, я знаю, что это правда. Я хотела, чтобы она защитила себя. Хотела, чтобы мы находились в безопасности в мире, в котором невозможно быть в безопасности. Но то, что она не смогла так сделать, не ее вина. Моя злость ошиблась направлением. Я была зла на систему, создающую несправедливость, а не на то, что моя мама, со своей библиотекой книг Богини и аптекой трав из собственного сада, оказалась неспособна свергнуть целую патриархальную цивилизацию в одиночку. Я знала, что, когда была маленькой, я часто направляла свою злость на свою маму, потому что она оказалась единственной персоной в моем окружении, желавшей когда-либо взять на себя хоть какую-то минимальную ответственность. В действительности же она брала на себя всю ответственность. Принимала ее независимо от того, являлась ли эта ответственность ее собственной или чьей-либо еще.

В то время как мы ругаемся, я перебираю свои вещи, распаковывая и перепаковывая сумки в поисках купальника. И пока я этим занималась, маленькое коричневое сокровище катится по полу под кровать, на которой, уныло уставившись в потолок, лежит мама. На коленях, согнувшись в три погибели на холодной плитке, я достаю его оттуда.

– Что это? – спрашивает мать.

Я поднимаю маленький коричневый волокнистый медальон.

– Косточка от того фрукта, который упал к моим ногам в Кноссе.

Несколько дней тому назад, когда мы в процессе паломничества посетили священный центр Кносса, Кэрол читала лекцию по истории культур Богини: Ариадны, Персефоны и Деметры, пока мы, паломники, отдыхали в тени. Во время ее речи толстый, мохнатый плод упал с абрикосового дерева и катился, пока не остановился, едва коснувшись моей ступни, обутой в сандалию.

– Ах да! – взволнованно восклицает мама. – Я помню, я это видела. Какой чудесный подарок!

Она, улыбаясь мне, гладит мою руку.

– Прости, мне жаль, – говорю я ей и поднимаюсь с пола, чтобы сесть рядом с ней на кровать, сжимая косточку в ладони. – Ты можешь быть несовершенной так же, как и я. Но ты привела меня сюда. Не только сюда, на Крит, но и сюда в моей жизни. Все, что я имею, самое сакральное и ценное в своей жизни, я имею благодаря тебе.

Как и маленькая косточка в моей ладони, эта сакральность была одновременно и хрупкой, и эластичной.

– Я люблю тебя, – говорит она мне, и историческая комната неудач и гнева вокруг нас растворяется, словно мираж. Воспользовавшись подлокотником стоящего рядом кресла, она заставляет себя встать, взъерошивает мои волосы. – Я всего лишь рада, что нам довелось побыть здесь вместе.

Она подходит к окну и отдергивает голубые шторы. С того места, где я сижу, мне видно шелушащиеся белые стены кантины через улицу напротив. Худая черная кошка, моргающая от полуденного солнца, нянчится на крыше со своими котятами.

– Что ты собираешься делать с этой косточкой? – спрашивает мать.

– Привезу домой. Положу на свой алтарь. Попробую ее прорастить.

Она улыбается, но я замечаю проблеск нервозности.

– Как ты собираешься провезти ее через таможню? Я не думаю, что тебе можно…

– Я думаю, дальше нам будет видно, не правда ли? – отвечаю я, заворачивая косточку в свой шарф и пряча ее в сумку.

Я знаю, что она хочет снова меня о чем-то спросить. Убедиться, что у меня не будет проблем. Но в соответствии со своим характером она выбирает мир.

– Чтобы ее прорастить, расколи ее немного в том месте, где углубление, и замочи на сутки в воде. Тогда ты сможешь ее посадить, и она пустит корни.

В тот вечер мы, пилигримы, исполняем ритуал лабиринта на склонах холмов Мохлоса, чайки летают низко в розовом небе, когда мы взбираемся вверх по извилистому каменному серпантину, проходя целой процессией сквозь город, а затем поем доработанную молитву Восстановления:

Она спускается вниз, и мы спускаемся вниз,Мы за ней следуем под землю,Славься, Ариадна, которая умирает, возрождаясь,Глубины взывают к глубинам,Глубины взывают к глубинам…

Дженни, художница с тихими, внимательными глазами, проходит по лабиринту первой, играя роль жрицы Ариадны. Единственный способ воскресить Ариадну – это исполнение ее обрядов. Она декламирует поэму, посвященную одной из древних минойских богинь лабиринта. «Ты нашла центр, – наша жрица говорит каждой из нас, когда мы по