За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Витька хотел допытаться, как это удалось провести ему Пушку, но дед Проня будто и не слышал его. Живца он ловил в ведерке, какой побойчее, а когда закинул удочку и приткнулся на корягу, точно и не вставал, уставился, как недавно, на неподвижные поплавки.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Весна пришла неурочно и началась дуроломно. За два дня пали дороги. В вершинах логов скопилась снеговица и темными холстинами потянулась к речке. Витька в Степановку, как обещал Ольге, не попал. Томился он, коротал дни у Саши Рыжего.

Бедовал Витька не один. Стожок на горе не подал загодя сигнала, какой быть погоде и когда надо ждать на реке ледолома. Снег с макушки его стаял за одну ночь, и в ту же ночь ворохнулся на реке лед. Дед Проня бегал по деревне, собирал веревки и спешно ставил вокруг бани оборону. Но больше всех в Агаповке озадачила непутевая весна кузнеца. Был у него резонный расчет поправить отощавшую за зиму скотину добрым лесным сеном, да прозевал он немногие в ту весну морозные утренники, когда мог бы вывезти сено на салазках. Кузнец ругал шаткую небесную систему, в которой, все, по его словам, стало вкривь и не ко времени, как в шарашкиной конторе, и с тоской поглядывал на видный отовсюду вытаявший стожок.

Помочь ему вызвался Саша Рыжий. Заспорил он с кузнецом, что доставит сено, если выставит тот угощение. Кузнец усомнился, отмахнулся было, но случилось быть при том разговоре мужикам, подначили они кузнеца, что, знать-то, не так уж голодна у него скотина, ежели чинится он из-за такой малости, пропадет, толковали, сено ни за понюшку, а тут, глядишь, может, чего и выгорит. Сдался кузнец и скрепил рукобитье десяткой, которая стала задатком и верной гарантией, что никто не отступится от уговора.

Саша Рыжий снарядил салазки, веревку прихватил и отправился к речке скорым шагом. Мужики вслед ему смотрели, подбадривали и, глядя, как лихо впахался он в снег, говорили, что хват парень Санька, и пошучивали над кузнецом. Однако посмеивались ненастойчиво. Кузнец мог еще передумать и положить конец этой затее, в которую десятка уже была вложена, пай перепадал мужикам как свидетелям, да, однако, только в том случае, если будет это дело доведено до какого-нибудь конца.

Неустойка вышла со стороны Саши Рыжего. Вернулся он с берега уже не столь бойким ходом, каким шел к речке. В сапогах у него вода хлюпала, брюки он подмочил и простуженно шмыгал носом. До костей продрог Саша Рыжий, а норовил держаться бодро: нет, сказал, никакой возможности переправиться одному, спросил, не согласятся ли Мужики помочь ему, но никто не выказал готовности участвовать в этом рискованном предприятии и оттягивать тем непременные теперь приятные минуты.

Озаботился Саша Рыжий: срок подошел уговор выполнять, и клонилась затея его к позорному для него концу. В кармане у Саши Рыжего не было даже завалявшегося гривенника.

Выручил его Витька. Он взял водку у Клавки в долг.

Застолье наладили на порожних ящиках за магазином. От доброй ли души или, может, с досады — пропадай, мол, все пропадом, — но кузнец вскоре пожертвовал уговорную десятку на общие нужды. Саша Рыжий сбегал в магазин, принес твердых, как камень, пряников и две бутылки водки. Добавка эта взбодрила компанию, завелся в ней душевный разговор, и разошлись мужики по домам поздно вечером, клятвенно уверив кузнеца, что завтра они непременно придумают, как добраться до стожка, и приволокут его, будь он трижды неладен, в один момент.

Мужская компания, что собиралась иной раз в верхнем околотке Агаповки, после того, как бражничала она за магазином, заметно поубавилась. Кузнец с утра до вечера пропадал на работе — чинил посевной инвентарь, а Саша Рыжий отбывал домашнее наказание.

Правда, поубавились скоро из-за бездорожья и невеликие у Клавки запасы водки. Последнюю бутылку покупали мужики по жребию. Выпало брать ее непьющему и тихонькому всегда пастуху Агафону. Мужики надеялись, что пастух поделится с ними, а то и уступит кому-нибудь бутылку, но тот вдруг показал характер: моя, сказал, и оттого, видно, что была она последняя, досталась непросто, угостил только кое-кого и без особой щедрости.

Агафон захмелел сразу и основательно. Плясать он приноравливался на крылечке магазина да пел неладом похмельному забористые частушки.

Бабы в тот час пришли в магазин. Дивились, как топтался на крылечке Агафон, посмеивались снисходительно, но, видно, навел их пастух на недобрые мысли. Должно быть, подумали бабы, что, если потянулся к водке смиренный человек, мужья ихние, того и гляди, ударятся в разгул, и хоть без нужды теперь, но завели дома строжайшие порядки, приневоливая мужиков к труду и трезвому поведению.

Компания распалась…

По утрам мужики стучали на подворьях у себя топорами, спеша управиться до посевной с неотложной домашней работой, и каждый день в перекличку эту то с ленцой поначалу, то сразу ретиво вступал кто-нибудь запоздавший.

Витька в короткий срок и на скорую руку перебрал погнившие кое-где прясла изгороди, починил парник. Была нужда поправить крышку погреба, да подождет, решил, день-другой эта работа. В любой час вызвать его могли перевезти какую-нибудь поклажу, и, пока не случилось этого, пока держалась в речке грязная вода, собрался Витька сходить на рыбалку.

На берегах речки местами еще снег лежал. Нетолсто его было, уже опал, он и взялся снизу водой. Мужики бродили по нему от омута к омуту, как кулики, высоко вскидывая ноги, и кое-когда на пути своем забрасывали саки в тихие со стоячей водой заводи.

Рыба, видно, ловилась неважно. Мужики стягивались постепенно на высокую, поросшую тальником излучину. Костер там полыхал, и, судя по тому, что кто-то позвякивал ведерком, кто-то дрова заготовлял вроде бы без надобности для мимоходного обогрева, затевали рыбаки артельную уху.

Витька, если выпадало когда порыбачить весной, отправлялся к запримеченному за баней деда Прони омуточку. Невелика была заводь и не особенно глубокой, но под нависшим над водой вязом проточили вешние воды глубоченную яму, в которой во всякое время