Пирамиды - Виталий Александрович Жигалкин

не разуваясь у порога, пройдя в большую комнату, ухнулся в мягкое, просевшее под ним, просторное кресло и поводил ладонями по переливчатому, темно-зеленому ворсу подлокотников. Обычно, садясь, он по подлокотникам похлопывал — что воспринималось органично, свойственно ему, как следствие распиравшей его энергии. Впрочем, и сегодняшнее поглаживание можно было бы объяснить его состоянием, но Вадим вдруг увидел в этом совсем другое, намек.

«Надо было бы все вышвырнуть к чертовой матери!»— выругался он про себя.

Этот гарнитур доставал им Михаил. Вадим в это время находился на юге, в санатории, — он после заграницы теперь лечился почти каждый год — а жена развернулась тут без него:

— Ради чего страдали-то тогда там, за границами?

Он, по приезде, хотел гарнитур сразу же продать — но старую мебель увезли на дачу, да и Игорь уже успел пролить кисель на новый диван.

— Все сделано по закону, — уверяла его Галина. — Через кассу, без доплат, без этого — мы вам — вы нам… А Михаил просто вовремя сообщил мне, что они поступили в магазин…

С тех пор прошел уже не один год, но подобных гарнитуров Вадим в свободной продаже так и не видел.

Как-то у него — вроде бы совсем случайно — сорвалось, что-де на даче, среди старых шкафов и сервантов, он чувствует себя легче, отдыхает там душой и телом.

— Конечно, что в них: коробки, облезлые, поцарапанные, — поспешил объяснить он. — Но они какие-то родные… Как та глухая деревня, где ты родился — и лучше которой ничего потом не встретил…

Однако Галина проявила невероятное чутье.

— Уж не ревнуешь ли ты, часом? — усмехнулась она.

— При чем здесь ревность?.. Какая ревность?! — забормотал он…

Но ревность, кажется, была. Он никогда не признавался себе в этом, и ему страшно было подумать, что, может быть, ревность, неуловимо, подспудно, и подтолкнула его к тому роковому решению, которое так разом выбило у Михаила из-под ног почву…

Галина и сейчас, словно забыв о муже, хлопотала около Михаила: снимала с него пиджак, садилась на подлокотник кресла, рядом с ним, обнимала за плечи. И хотя Вадим вроде бы находил всему этому оправдание: хозяйка, мол, а Михаил — гость, старый друг, убитый горем, — но, тем не менее, всем своим нутром ощущал, что Галина не с ним, не на его стороне…

Михаил попросил чего-нибудь выпить — и Галина, сбегав, принесла из кухни, из холодильника, непочатую бутылку водки. Закуски доброй у них, как всегда, не оказалось: хлеб, лук, немного сыра и остатки утрешней каши.

— А глазунья? — серьезно спросил Михаил.

Глазунья тоже была неизменной при таких неожиданных застольях у них — и Галина, обещающе покивав, через минуту уже гремела сковородой у плиты.

Раньше, еще при Лиле, они собирались по праздникам, да и просто так у Михаила: у того в нужный момент все было — и окорок, и красная рыба, и фрукты. Михаил сам умел хорошо готовить: делал шашлыки, домашние колбасы. Особенно ловко обжаривал он куски бараньего мяса, непременно с белой, торчавшей из куска, косточкой, — говорил, что освоил это где-то на севере, но блюдо называл не то по-испански, не то по-французски — костицей де пурчель. Костица была его коронным номером. Он вносил ее в комнату на большом противне, круглолицый, пухлый, сияющий, потешно улыбающийся: у него постоянно лопалась нижняя губа, и он, довольный чем-либо, выпячивал ее, вытягивал желобком.

— Ну-с, расправить животы… — объявлял он, церемонно шаркая короткой ножкой.

Вадима эти праздники на первых порах угнетали, хотя Галина и смеялась над ним.

Потом он настоял, чтобы спиртное было только за ними, выкладывался на самые лучшие коньяки и вина — и лишь после этого стал ощущать себя за столом словно равноправным.

— Толкайся и ты, как Мишка, в очередях на базарах и в магазинах — и у тебя все будет, — не раз, вроде бы шутя, советовала Галина.

Но она-то знала, что ради желудка он никогда не поступится своим временем…

Михаил сам откупорил бутылку, примерился, будто б хотел отпить из горлышка, потом, глубоко вздохнув и точно предостерегая себя, поставил снова бутылку на стол и отодвинул ее к центру.

Вадим тоже сел — напротив него, на диван, — молча потирая от неодолимой неловкости сухое, заметно чисто выбритое лицо. Михаил часто искушал его:

— Ну не брейся ты хоть по субботам и воскресеньям — дай коже отдохнуть.

Но Вадим так ни разу и не смог преодолеть себя: нарушался обычный утренний ритуал, и он потом долго ходил будто с грузом на душе, да и щетина раздражала его…

— Тебе, может быть, не надо пить? — выдавил все-таки из себя Вадим.

Михаил посмотрел на него, устало покривился:

— Какой ты, однако, заботливый… Или водки жалко?

Вадим чуть было не заорал на него, но вошла Галина — со сковородой, с подставкой — засуетилась возле них: стала расставлять тарелочки, рюмки.

Она после не отходила от стола ни на шаг, и, наверное, ее присутствие и мешало им по-настоящему поговорить, выяснить отношения.

Михаил, выпив, все выпытывал:

— Ну зачем ты так сделал?

Вадим объяснял, произносил какие-то неуклюжие фразы про долг, обязанность, государственные интересы… Михаил слушал и не слушал его; кивал, снова выпивал, закусывал, отколупывал ложкой от дна кастрюльки затвердевшую манную кашу, опять спрашивал:

— Ну и все же, зачем? Что тебе это дало? Прибавку зарплаты? Или мыслишь честность свою похолить?.. Да сейчас все те заводские мужики ухохатываются над тобой. Ведь заводам давно снизили прибыль — и ты просто отвалил им сегодня подарок, с которым они еще, спохватившись, ое-ей как поломают головы!..

Галина от хлопот разрумянилась, глаза у нее блестели — что очень шло ей и что Вадиму почему-то было неприятно сегодня.

Она то порывалась приготовить для Михаила еще что-нибудь поесть:

— Я мигом! Хоть ту же глазунью…

На что Михаил, отрешенно потеребив чуб, покачивал головой:

— Нет, нет… Я же на минуту… Я сейчас поеду домой.

А то начинала советовать ему для успокоения какие-то травы, настои:

— Есть такая топяница луговая или луговица топяная — надо уточнить… Делаешь отвар, пьешь — и к утру как огурчик снова…

Она, чувствовалось, пустила в ход весь свой арсенал обворожительных средств, который усовершенствовала на службе и который так раздражал Вадима: эти доверительные прикосновения к руке собеседника, эти проникновенные — как находила она, вероятно, — взгляды глаза в глаза, это воркование в голосе…

Вадим давно уже не видел ее такой оживленной. Отдел у Галины был сложный — транспортный, выматывалась она на службе, по ее же собственному выражению,