Пленники надежды - Мэри Джонстон

Донесшийся до его слуха звук осторожных шагов прервал его болезненную фантазию и вернул его в настоящее. Приподнявшись на локте и вглядевшись в темноту, он различил две приближающиеся к нему фигуры: одна была высокой и крупной, другая тонкой и стройной. Тот, кто был крупнее, мужчина, остановился, сел на плоский валун на краю плато и повернулся к кострам, горящим внизу, а женщина продолжала торопливо идти. Мгновение — и Лэндлесс, встав на колени, обнял ее и прижался головой к ее груди.

— Я думал, что больше никогда тебя не увижу, — молвил он наконец.

— Я заставила Регулуса привести меня сюда, — ответила она. — Остальные не знают — они думают, что я сплю.

Она говорила тихо и монотонно, и рука, которую она положила на его лоб, была холодна, как мрамор.

— Мне кажется, сердце мое умерло, — сказала она. — Как бы мне хотелось, чтобы умерло и мое тело.

Он притянул ее к себе и покрыл ее лицо и руки поцелуями.

— Любовь моя, госпожа моего сердца, — шепнул он. — Моя белая роза, моя лесная голубка!

Она прижалась к нему, дрожа.

— Там, внизу, я сходила с ума, — прошептала она. — Но теперь — теперь мне кажется, что я могу плакать. — Он почувствовал на своем лице ее слезы, но в следующее мгновение она снова овладела собой. — Ты помнишь ту замерзшую птичку, которую мы на днях нашли в лесу? — спросила она. — Прежде она была весела, свободна и беззаботна, однако у нее больше не было сил двигать крыльями, когда я взяла ее в ладони и попыталась согреть — но так и не смогла. Я похожа на ту птичку. Мир так сер, так холоден, и мое сердце — оно не согреется никогда.

— Да утешит тебя Бог, — с трудом проговорил он.

— Они сказали мне, что, когда взойдет луна, мы оставим это место — и тебя. По их словам, это все, что они могут для тебя сделать — оставить тебя здесь. Все! О, Боже!

— Они сделали, что могли, — подтвердил он. — Я это признаю. Признай и ты, любимая.

Она в отчаянии посмотрела на него.

— Я молчала, — промолвила она, сцепив руки и прижав их к груди. — Я им не сказала. Я подчинилась тому, что прочла в твоих глазах. Но правильно ли это? О, душа моя, позволь мне сказать.

Он отвел ее руки от ее груди и положил их на свою собственную.

— Нет, — с улыбкою сказал он. — Я не позволю тебе этого сделать, потому что слишком сильно люблю тебя.

В лесу за рекой послышался вой волков, затем стало тихо, как в могиле, и наконец до их слуха долетел шепот высокой сухой травы и облетевших лиан, и холодный ветер поднял волосы с их лбов. Этот шепот перерос в гул, долгий и низкий, похожий на шум далекого водопада или прибоя на дальнем берету — то был голос ветра в мире деревьев. По темно-синему небу пролетела еще одна падающая звезда, оставив на нем потухающий белый огненный след. Из леса опять донесся вой волков. В лагере у подножия холма началось движение, и Ретулус, сидящий на валуне, предостерегающе поднял руку.

— Ты должна идти, — молвил Лэндлесс. — С твоей стороны было безумием прийти сюда. Смотри, на востоке уже разгорается свет.

С тихим безутешным стоном она начала ломать руки, которые он отпустил. Он поцеловал ее в лоб, глаза и тубы.

— Прощай, жизнь моя, любовь моя, сердце мое. Мы с тобою были счастливы один час. Прощай!

— Я буду храброй, — ответила она. — Я проживу свою жизнь до конца. Буду молиться Богу. И, Годфри, я останусь верна тебе навсегда. Я никогда более тебя не увижу, мой родной, никогда ничего о тебе не услышу, и до конца дней своих не узнаю, живешь ли ты еще в этом мире или давным-давно ждешь меня там, за этими звездами. Если она — если смерть — придет к тебе скоро, жди меня там, душа моя, жди спокойно, ибо я приду к тебе, Годфри, — я приду к тебе такой же, какова я теперь.

Он прижался лицом к ее рукам.

Ветер усилился, и шум прибоя превратился в шум бурунов. На востоке бледный свет стал ярче. Регулус встал и сделал Патриции знак идти за ним.

— Сейчас взойдет луна, — сказала Патриция. — Когда-то я ждала ее восхода в страхе, с гордостью и гневом в сердце моем. Тогда, думая о тебе, я ненавидела тебя. Сейчас мне странно об этом думать. Поцелуй меня на прощание.

— Я тоже буду сильным, — ответил он. — И положусь на волю Божью. Прощай до того дня, когда Он позволит нам свидеться вновь, невеста моя!

Встав на ноги, он обнял ее, поцеловал в губы и отстранил от себя. Мгновение она стояла, как статуя, затем, подняв голову и сцепив руки перед грудью, повернулась и медленно, но не оглядываясь, покинула круг валунов. Через проем между ними он увидел, как раб приблизился к ней и она сделала ему знак следовать за ней. Еще одно мгновение — и обе их темные фигуры скрылись за выступом холма.

Ветер дул все сильнее и сильнее, и голос леса становился все громче. Внизу слышались плеск реки в тростниках, глухой треск трущихся друг о друга веток, звуки падения листьев и желудей, громкие вздохи сосен, крики сов, вопли пум, вой волков, а наверху раскинулся шатер небес с мириадами тускнеющих звезд. На востоке распространялось свечение, затем там, над холмами, показался серебряный край диска луны, похожий на белый гребень огромной волны; медленно и спокойно на небе поднималось великолепное бледное сияние, разливаясь над печальной землей, вся страсть, боль, труды и распри которой, казалось, ушли в небытие.

Из-под темного берега на середину широкого залитого лунным светом потока быстро выплыло длинное каноэ, за ним последовало второе, третье, затем они повернули и понеслись по этой длинной дороге, покрытой сверкающей рябью.

В последней и наименьшей из трех лодок со своего места на корме поднялся мужчина и, обратив взор на выбеленные луной утесы, учтивым жестом приподнял свою шляпу с плюмажем, затем наклонился над тонкой фигуркой, закутанной в плащ с капюшоном, и заговорил. Гребцами на этом каноэ были негры, и, гребя, они пели. То был дикий напев, одновременно неистовый и заунывный — и созвучный тому пустынному краю, который они