Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

Сжечь самому все тетради, когда почувствую, что дело совсем уж к финалу (а если это будет внезапно, что вообще-то и легче-лучше бы всего), – не слишком ли литературными будут аналогии?

И впечатление от самосожжения захочу обязательно записать, а все записывать я привык в тетрадях – заводить тогда новую с первой страницей, чистым опять же листом?..

Востряковское кладбище не вызывает у меня столько ассоциаций, как Новодевичье, и особенно (по причинам, долгих объяснений не требующих) Ваганьковское.

Но и тех, что за три десятилетия оно у меня все же вызвало, оказывается достаточно для дополнительных разветвлений сюжета, повороты-развороты которого от меня едва ли зависят, – ассоциаций себе не подчинишь, меня же они своей непредсказуемостью подчиняли изначально, о чем я, кажется, предупреждал, начиная повествование.

15 мая каждого года мы с женой приезжаем в Востряково на могилу ее покойного мужа Алика (как называли моего тезку родители) – теперь в той же ограде с ним рядом и матушка мужа погребена, свекровь жены Ася Алексеевна, которую я застал, – мы жили одной семьей; правда, свекровь предпочитала городскую квартиру даче, где мы-то старались жить круглый год, а ей, крестьянской дочери, жить за городом казалось, видимо, понижением статуса. По профессии она была экономистом-бухгалтером (всякий экономист, утверждала Ася Алексеевна, может быть бухгалтером, но вот не всякий бухгалтер – экономистом), но, когда родилась ее замечательная внучка Маша, тут же бросила службу – и целиком посвятила себя внучке до внучкиного двадцатилетия, пока та не уехала учиться в Берлинский университет.

Когда в самое первое мое посещение этого погоста мы уже собирались уходить – и жена, выметя старые листья в ограде и посадив новые цветы, сказала как-то слишком уж по-домашнему просто: «Пока, Саша» (она звала Алика Сашей), я испугался, что сейчас вдруг заплачу, – еле-еле сдержался.

Я знал своего предшественника с детства, мы были товарищами и в дальнейшей – хотел сказать, взрослой – жизни, но засомневался, вполне ли взрослой она у нас была; мы чем-то были похожи – и внешне отчасти, – и сходство между нами нам не нравилось – мы, возможно, взглянув друг на друга, лишний раз расстраивались чему-то с нами обоими не случившемуся, что могло бы с каждым и случиться, не будь этого чего-то, делавшего нас похожими.

Я жил – и живу – в квартире, выбранной им из других, предложенных при обмене жилплощади, когда съезжался с женой. Я был принят его мамой – она же сама, когда мы – она, моя теща и жена – что-то вместе отмечали, и сказала: «Саша у нас вместо Алика».

И я понял драматургический ход ее мыслей: после смерти Алика невестка превратилась в дочь, но теперь, после моего ею признания, все стало на свои места: снова есть сын, который вне критики, и свекровь, которой можно быть иногда и недовольной без причины.

Алик мой ровесник, но умер рано, в пятьдесят четыре года, ему сейчас бы тоже было восемьдесят четыре.

Живо представляя себе своего предшественника вне дома, вне семьи, не могу вообразить его в домашнем кругу – молодым, например, отцом красиво напоминающей папу дочери, непостижимым для меня трудолюбием пошедшую в свою маму, осуществившую все мечты Алика о литературном успехе.

Маша (Мария Рыбакова) уже года в двадцать два сочинила безоговорочно признанный самыми строгими ценителями роман – и на достигнутом не остановилась.

В общем, и мужем, и отцом он был лучшим, чем я, – подтвердились слова Ахматовой, что каждый следующий муж – хуже предыдущего.

Правда, хотя первый муж моей жены – художник и профессор киноинститута – был вроде бы серьезнее Алика, по словам жены, с Сашей всегда было веселее.

И мне ничего не остается, кроме как быть хотя бы не менее веселым, чем Алик, – и при всей депрессивности мне это порой, надеюсь, удается.

Пятнадцатого мая двадцать четвертого года одна могила из первого ряда на той аллее, какая ведет нас к Алику и Асе Алексеевне, отвлекла меня от привычных мыслей обо всей нашей семье, от которой в живых остаемся мы с женой и – за границей – Маша, она сейчас профессор Международного университета в столице Казахстана.

Взгляд на эту могилу и прежде вызывал во мне воспоминания, не столько даже связанные с похороненной на Востряковском сорокалетней женщиной, носившей грузинскую фамилию, сколько с моим другом Авдеенко, для которого эта женщина значила больше, чем представляли себе оба наших общих с ним друга – Марьямов и Захарько.

Им-то связь эта казалась возрастной придурью-взбрыком – чего не бывает с мужчинами и женщинами на службе, а тут еще и банальная коллизия: начальник и подчиненная, начальник к тому же постарше – подчиненная помоложе.

Правда, ни о каком домогательстве и намека быть не могло – даже такой уж любимец женщин, каким был и есть друг наш Марьямов, рассказывая о ком-то из влюбленных в Авдеенко дам, добавлял: «Как и все женщины».

Я бы еще добавил: женщины вне зависимости от возраста.

Предмет последней любви Авдеенко (я бы рискнул сказать – любви, не заменяя в данном случае приключившееся с ним более приземленной квалификацией их отношений) звали Нателлой, как третью жену покойного Шуни Фадеева, нам легко было запомнить.

В той редакции газеты, что возглавлял с начала девяностых Авдеенко, оказалось две Нателлы: Нателла большая и Нателла маленькая.

Первая Нателла служила в ней изначально – это была их третья совместная работа, позже – в параллель с вконец обедневшим в новом веке «Экраном и сценой» – появилась четвертая, газета «Первое сентября», где отвели им отдел искусства и литературы, в котором поменялись они ролями: начальником стала Нателла Георгиевна Лордкипанидзе как заведующая отделом, а бывший главным редактором «Экрана и сцены» Александр Александрович Авдеенко – подчиненным ей специальным корреспондентом.

Нателла Георгиевна Лордкипанидзе была известным театральным критиком еще в те времена, когда мы с Александром Александровичем учились в школе.

С Алексеем Аджубеем они вместе работали в «Комсомольской правде» – и, когда ему отдали «Известия», он перетянул за собой как особо ценного работника и Лордкипанидзе – она, пожалуй, единственная из сотрудников, называла главного редактора прилюдно Алешей, что не особенно ему и нравилось; но в этом непосредственно вырывавшемся у нее «Алеше» была вся Нателла, признававшая только дружбу, а не субординацию.

Для нее и в театральном, и в киномирах все знаменитости-авторитеты назывались уменьшительными именами – например, Товстоногова Гогой за глаза называли все, но очень мало кто и обращался к нему по имени, как, разумеется, обращалась к нему