Коровы - Сергей Евгеньевич Акчурин

столбе сорок восемь Николай снова отлучился к напитку и, вернувшись, упал на траву, по всему было видно — он устал и спускается вниз. Он уснул, но, когда я поведал коровам историю Барбариски-Илоны-заступницы, он очнулся, потряс головой и сказал, что корове этой при случае обязательно передаст кулек «барбарисок», и добавил, что теперь спустился в иллюзию, видит — вечер и надо доить коров, надо гнать их на дойки. Но коровы тут неожиданно замычали, заголосили, имея в виду, что пойдут теперь только со мной и за мной, поскольку их пастух Николай кажется им слишком простым, не реальным, хотя и святым… Мне пришлось довести стадо до дойки, следуя впереди, и доярки — проекционные тени с сущностями, приближенными к высокому, как у избранных особей, интеллекту, различив мой эфир, отмахнулись, как от какого-то наваждения, и сказали, что коров в этот раз пригнал, видно, ангел — перепутав меня с существами небесными. Тут приблизился Николай, просветленный после пребывания в реальности, и завел с доярками разговор: «Ну, здорово, коровы!» «Здорово тебе, Николай! — поприветствовали его. — Слава Богу, здоров!» — «Я здоров, только я не совсем Николай!» — «Кто же ты?» «Я — святой Николай!» — ответил пастух и стал объяснять, что он видел, пока стадо паслось, где бывал и что делал. «Вон оно как!..» Врач — одна из проекций одногорбого Нура — прикатил на колесах, замысленных еще бородатым козлом, и, косясь на пастуха Николая, сразу спросил: «Что говорил?» — «Обзывал нас коровами». «Пропустим», — хмыкнул врач, оглядывая доярок. «Говорил, что он — святой Николай!» «А кто же еще?» — удивилась проекция Нура. — Для коров он и будет святой, если не выше…» «Говорил о каких-то весах — взвешивать хорошее и плохое…» — «Разумно. Нормально. Давно надо было бы нашим козлиным умам такое изобрести. Умный пастух…» — «Пытался поймать эфир, новости или музыку — по холодильнику… ручкой температуры…» — «Поймал?» — «Нет». — «Значит, здоров, раз посторонних звуков не слышал». — «Сказал, что видел в небе что-то висящее, какую-то плоскость, потом переместился туда…» — «И я тоже видел недавно. Правда, не перемещался туда — много дел на земле… Все видят что-то подобное, ничего ненормального в этом нет». — «Заявился в трусах». — «И я бы, будь такая возможность, разоблачился — так парит!» — «Может, его полечить? От напитка-то?» «Это зачем? — удивился врач. — Все равно вот-вот все погибнем, пусть наслаждается… Вы что, не читали? Сидите тут со своими коровами… — И чуть не добавил: «Коровы…» — Апокалипсис грядет — ищите весы…» И врач укатил. Я вернулся к одежде, и последнее, что увидел в иллюзии, возвращаясь на плоскость, были бык, который плелся за своим хромающим пастухом по полынному полю, и коровы, одна за другой, после дойки, потянувшиеся за этим быком…

54. Поиски Николая. Иллюзор

Тьма отступила, свод стал голубеть, и только тут Пастух замолчал и почему-то уснул, и телки, не решаясь тревожить его вопросами, поподнимались и разошлись по траве утолять первый голод нового света.

На огромном лугу постепенно появились коровы разных окрасок, пасущиеся по одной, бараны и козы, два миролюбиво ведущих себя черных быка и стайка уже знакомых телкам розовых пони и голубых жеребцов, державшихся вместе. Божественная скотина настолько сосредоточилась на поглощении травы, что казалось, совсем не замечает друг друга, и телки, не опасаясь быков, паслись неподалеку от них, испытывая любопытство и притяжение к этим двум черным особям и поэтому исподволь, отрываясь от щипания травы, разглядывали и оценивали их совершенную, мощную стать. Так и длилось, пока возле пони и жеребцов не появились вдруг несколько собчаков, выскочивших из-за предела коровьего видения. Быки тут, оба, издали утробный рев и, опустив рога, ринулись на пришельцев, в один миг разогнав всю компанию, имеющую какой-то общий язык и взаимные интересы. Козы, бараны и овцы тоже кинулись кто куда, и только коровы продолжали невозмутимо пастись, правда, подергивая ушами. Быки, погнавшиеся за собчаками, скрылись из виду, а телки, жуя, отрыгивая и снова жуя траву, вернулись к своему Пастуху, который, к их удивлению, так и не вышел из сна. Что делать? Рябинка и Роза стали теребить позеленевшие пуговицы на куртке у Пастуха, которые напоминали им что-то съедобное, Сметанка и Марта стали тыкаться носом в его раздутую сумку, Мария-Елизавета смотрела-смотрела и облизала кокарду, которая ей нравилась больше всего, и тут Пастух наконец пробудился и начал с того, что прочитал телкам строгую лекцию о неприкосновенности пастушеской сумки, пуговиц и тем более кокарды, удваивающей его значение на плоскости.

— А как, Пастух, насчет «барбарисок»? — спросила Копейка. — Мы ждали всю тьму — так хочется их попробовать! Когда вы спуститесь к Николаю?

— Святой Николай уже передал «барбариски», — ответил Пастух, — целый кулек, двадцать пять штук.

— Но вы же не отлучались… — удивилась Джума.

— Я спал, но… не спал. Мы, Пастухи, напоминаю вам, телки, имеем способность удаляться от себя же самих, и поэтому часть моего эфира дремала, другая же часть пообщалась с пастухом Николаем, которого я с трудом отыскал — совсем не в том месте, где он обычно пасет коров и где поблизости есть неиссякаемая емкость с напитком, возвышающим иной раз, как вы поняли, пастушеский разум до Божественного прозрения… Я обнаружил Николая в дороге. Он упорно идет…

— А куда он идет? — спросила Елена.

— Он сказал, что ищет обитель… — ответил Пастух. — Он идет по лесам и полям.

Пастух вынул из сумки кулек с леденцами, щипчики для колки проекционного сахара и, развернув часть конфет и надежно упрятав фантики в сумку, принялся с треском раскалывать «барбариски». Телки в порядке очереди получили по леденцу и не стали сразу глотать, но держали на языках, пока кусочки эти не растворились, оставив после себя приятную сладость.

— Скажите, Пастух, а Николай идет без одежды, в трусах? — спросила Танька-красава.

— Да, в трусах… босиком…

— А как же стадо его? Оно пасется само? — спросила Ромашка.

— Стадо идет за своим пастухом, — ответил Пастух. — Правда, не все стадо, но десять коров и бык — наиболее поверившие откровениям своего пастуха.

— А какую обитель он ищет? — спросила Джума.

— Он ищет обитель, где можно было бы исповедовать плоскость и свод со всем Божественным стадом, идущим по великим кругам, а также недосягаемые для понимания высшие сферы, откуда исходят воля Создателя и желание Намерения, в мертворожденных, иллюзорных умах образующие единое целое. Были такие обители в проекционном нигде, это были ущелья, как вы уже знаете — источники первородного света, но они заброшены и забыты с тех пор, как появилось первое слово, и поэтому поиски Николая