Прощайте, ископаемые! - Доминик Бойер

давления пара начались в XVIII веке. Но лишь во второй четверти XIX века, с распространением машин с паровым двигателем, термодинамика обрела собственный предмет, став наукой об энергетических системах. Понятие «энергия», восходящее к Аристотелю, у которого оно означало ощущение динамического действия[6], стало приравниваться к способности системы осуществлять воздействие на свою окружающую среду, в отличие от машины, участвующей в какой-либо промышленной деятельности.

Это ощущение соответствовало моменту, когда машины, работающие на угле, стали выполнять во всем мире множество работ. Однако первый закон термодинамики – сохранение энергии в замкнутой системе за вычетом работы, направленной на ее внешнюю среду, – дополнялся вторым законом, согласно которому энергетическим системам присуща естественная тенденция к рассеиванию – феномен, известный как энтропия. В действительности энергетические системы не настолько закрыты от своих внешних сред, как хотелось бы инженерам, а для поддержания их функционирования требуются постоянные новые поступления энергии в виде топлива. Как поясняет Дэггетт, новая наука об энергии переосмысливала мироздание в духе концепции, которая прежде присутствовала лишь в религиозной доктрине. В этом представлении о Вселенной ход деятельности и прогресса сталкивался с вызовом со стороны предрасположенности к распаду:

Энтропия свидетельствует о границах, о шествии времени и об упущенных выгодных возможностях; это напоминание о том, что даже Солнце – топливо для Земли – в действительности рано или поздно исчерпается. Энтропия вносила в обещания технологического прогресса определенную ноту пессимизма, вызывая более мрачные ощущения [Ibid.: 49].

В конечном итоге викторианская культура примирила термодинамику с религией, а энергию с энтропией, приняв борьбу с последней в качестве божественной энергетической миссии человечества – подобно тому как в локковском либерализме частная собственность и усердие понимались в качестве соответствующих воле Бога моральных добродетелей.

Если допустить трагическое предвидение, что энергия Земли иссякает, тогда наша планета не может служить ни отражением Божьего совершенства, ни стабильным фоном для человеческих драм. В таком случае Земля оказывается некоей несовершенной системой, которую должны дорабатывать и совершенствовать люди [Ibid.: 53].

Работа, которую, оказалось, должно выполнять человечество, чем-то напоминает работу инженера: нам предстоит работать вместе с нашими машинами, чтобы создать мир, в котором будет меньше энтропии. Наука, промышленность и протестантская вера сходились в задаче духовной поддержки повышения производительности и эффективности, проведения измерений и стандартизации, повсеместно выступая против безделья и расточительства. Уголь считался божественным инструментом и знаком благодати, позволявшим совершенствовать мир с помощью машин. Дальнейший прогресс промышленности и распространение европейской машинной цивилизации были необходимы для того, чтобы весь имеющийся в мире уголь был использован эффективно. В последней четверти XIX века британская карбополитика особенно переориентировалась на глобализацию и экспорт угля (coal) вслед за распространением паровых машин и имперской власти по всему миру. Историк Он Барак метко назвал этот процесс «коалониализмом». К 1900 году на уголь приходилось 85 % международной торговли Великобритании [Barak 2020: 4].

Если сукрополитика достигла своей наиболее совершенной формы в Сен-Доминго, то пиком карбополитики стала «вторая промышленная революция» – коалиция пара, стали и электричества, которая возникла в конце XIX – начале XX века. Разница между железом и сталью заключается в присутствии в составе последней углерода, однако при слишком большой его дозе металл становится хрупким. Для нахождения оптимального соотношения между прочностью и пластичностью, которое наделяет сталь ее существенными физическими преимуществами, необходимо рассчитать содержание в железе углерода и других примесей. Эта процедура требовала значительных затрат до тех пор, пока в 1850-х годах Генри Бессемер и Роберт Мушет не разработали процесс массового производства (относительно) недорогой стали, ускорив время превращения железа в сталь с одного дня до менее чем двадцати минут. Декларируемой целью Бессемера было улучшение качества металла, используемого в производстве ружей и пушек, и бессемеровская сталь действительно привела к революции в оружейном деле, которая обеспечила британцам решающее военное превосходство в ходе их имперской экспансии в конце XIX века. В Соединенных Штатах бессемеровская сталь сначала чаще использовалась в судостроении и железнодорожной сфере, а к 1880-м годам из нее стали делать несущие конструкции небоскребов. Тем не менее карбополитическое переплетение угля и стали способствовало подъему новых промышленных и имперских держав – США и Пруссии. Такие промышленники, как Эндрю Карнеги и Альфред Крупп, впервые осуществили в сталелитейной промышленности вертикальную интеграцию и создали новую генерацию корпоративных городов, которые напоминали поселения, связанные с британской гидроэнергетикой в начале XIX века. На позднем этапе карбополитики индустриализация и милитаризация расширялись рука об руку, создавая новый мировой порядок, оккупированный европейско-американскими углем, машинами и сталью.

Электричество не столь однозначно коррелировало с углем, как сталь, но со временем оно точно так же стало задавать облик всего мира. Промышленные гидроэлектростанции появились в Европе и США за несколько лет до того, как Томас Эдисон открыл свою угольную теплоэлектростанцию «Перл-стрит» в Нью-Йорке. Из документальных источников мы немало знаем о «войне стандартов» между системами постоянного и переменного тока, однако распространение электрических систем по всему миру определяла другая конкуренция – географическое соперничество между тепло– и гидроэлектроэнергией. Например, в США до Второй мировой войны гидроэнергетика обеспечивала более четверти объема электрогенерации. Доминирующим видом электроснабжения гидроэнергетика стала и во многих странах Латинской Америки. Однако карбополитические инфраструктуры, уже существовавшие на старте распространения электрификации в 1880-х годах, втянули в свою сеть и электроэнергию, обеспечив углю значительную долю в ее производстве. Именно так состоялась фоссилизация энергетического партнерства, которое сохраняется и по сей день.

Если первые системы электроснабжения, как правило, были локальными, обеспечивая электроэнергией какой-нибудь отдельный населенный пункт, а то и отдельно взятое предприятие, то в ходе подготовки к Первой мировой войне в Европе и Северной Америке были созданы взаимосвязанные межрегиональные энергосети, повышавшие доступность и устойчивость электроснабжения. После войны эти крупные сети оказались избыточной инфраструктурой, для функционирования которой требовался повышенный спрос.

Особо крупные электростанции, построенные для удовлетворения чрезвычайно острой потребности в электроэнергии во время Первой мировой войны, продолжили существование и после ее завершения, в некотором смысле оказавшись решением под будущую проблему [Hughes 1983: 286].

Все это предполагало, наряду с промышленным потреблением, наращивание бытового потребления энергии. С 1900 по 1920 год стоимость киловатт-часа электроэнергии в США упала почти на 80 %, и это означало, что в сфере искусственного освещения, которое прежде использовалось лишь во время публичных зрелищных мероприятий, теперь могла произойти революция внутри страны: в 1920–1930-х годах электричество приходит на смену газовым лампам, появляется доступ к широкому спектру электрических приборов и удобств. Охлаждение воздуха в общественных зданиях, в особенности в театрах, стало осуществляться с помощью электрифицированных систем кондиционирования. Искусственное освещение и кондиционирование воздуха расширяли внешние признаки человеческого