Либежгора - Рустам Разуванов

– Да, было такое, скрывать не стану. А что поделать? Мы сами перепугались!

– Хорошо, а как же она сама залезла-то?

– Да бог его знает, ее Ромка увидел, когда с фермы домой возвращался.

– Вот те на.

– Прибежал в дом, кричит, говорит, бабушка на крыше голая, а я сразу проверять ее в спальню, глядь, а ее и правда нет ведь.

– И как же?

– Ну, и выбежали на улицу, а там к задворку-то отошли – и правда! Сидит!

– Сняли?

– Да нет, до сих пор сидит, ночевать оставили.

Председатель округлил глаза и открыл рот, но тут же рассмеялся вместе с остальными. Тетя Вера поставила на стол чай и блюдо с пирогами.

– Спасибо, Верочка, спасибо. Да уж. Ну и дела. А что же она сказала? Зачем полезла? Опять показалось что?

– Да ничего толком не сказала. Бубнит все околесицу, и все.

– Я вот что, барышни, сказать хочу. Этак делов натвориться может. Я тут не столько еще и за себя переживаю да за то, чтоб сверху никто не сказал чего, сколько за бабушку. А если она где-нибудь так и навернется? Все ж за ней, как за ребенком, присмотр нужен.

– Ну и что ж, значит, и будем приглядывать, раз не доглядели, дак теперь глаз не спустим.

– Подумай, Танюша, подумай хорошенько! За ней врачам нужно приглядывать. Да грамотным врачам, а не абы как! И не надо тут!

– Не-не… И думать не станем.

– И не вздумайте, не вздумайте, этого он вам щас наговорит, нельзя эту нечисть отрывать, совсем покоя не будет!

– Ну, теть Нин, опять ты за свое! Это все твои присказки чертовские, а человека болезнь одолела! Его лечить надобно!

– А все века такая болезнь была! Да все века никто лечить не мог, разве что колдун какой сильный, из этих!

– Ну, что ты все, тебе про Фому, а ты про Ерему! Стыдно должно быть в наше-то время такие сказки сказывать!

– А мне стыдно за правду не бывает! Это у вас тут нынче мода: что раньше люди знали, то все теперь сказками называют. А оно от этого никуда не денется!

– Ну, что не денется? Что?

– Ах, что? Я вижу, память-то коротка у тебя, Коленька! Уж не хотела, да может, напомнить тебе, как тетку Нюшу-то хоронили, а? А может, тебе и про Буторагу вспомнить? Сам ведь у гроба стоял, али привиделось всем? Да и тебе?

Николай Васильевич побледнел прямо на глазах, уставившись в кружку с чаем. Было видно, что он вспомнил не просто что-то неприятное, а то, что много раз пытался забыть. И нахлынувшие воспоминания сразили его, заставив оцепененеть.

– Ну? Ну? Вспомнилось?

– Кхм… Я маленький был.

– Зато я взрослая. И вся деревня помнит хорошо. Хочешь, вон, у Васеньки спроси, али у Толи Дыма, они тебе подтвердят, что тебе не привиделось.

Я понял, что если буду все время отсиживаться, то со мной так и не начнут считаться. Я внутренне приготовился с руганью доказывать, что мне необходимо узнать, что же такое случилось на похоронах той самой Бутораги. Но спорить не пришлось.

– А что… Что там все же произошло? Я, уж простите, часто слышу об этом, но никто так и не говорит ничего ведь.

– А я тебе расскажу, внучек, чтоб, когда меня не станет, они не врали да не скрывали, а ты своим детям и внукам расскажешь потом про то, как Буторагу-то хоронили, я тебе все расскажу.

– Теть Нин…

– Нет уж! Сиди теперь да не смей сказать, что я лгу где!

– Ну что, в самом деле, я никогда не врал!

– Ну, вот и подтвердишь, а то и поправишь меня!.. Была, значит, такая колдунья, с осиновских вроде как тоже. Звали ей Буторага! А почему – никто не помнит. Древняя старуха была. С ней в войну еще, когда белых прогнали, сколько людей с комитета боролось – все погибли! Ни один не дожил. Все говорили, что она укрывает кого-то… А она с нечистой силой повязана была, ой, как повязана, да не просто с каким чертом, а с этими. Их недаром все сторонятся – и колдуны, и простые, и даже безбожники. Потому что всем спасенья от них нет. Вот, я как сейчас помню, был у них этот, молодой, все следил ночью, говорил, орут у нее в доме, бегают, дверьми хлопают, ругаются, все на каком-то языке, как на чухарском. А бабка-то одна живет! Одна в доме, и никого нет! А они все думали, что она укрывает кого. Иной раз спрячутся ночью и слышат, как кто-то шумит, все голоса орут какие-то, опять двери хлопают, по избе бегает толпа. Забегут к ней в избу тут же из засады, а нет никого! Пусто! Они и подвалы смотрели, и всяко – а нет. Никого нет. И дом-то ветхий, кто бродил? Кто кричал в избе? Какая толпа? Вот ее потом сторониться и начали! Все боялись, а особо все, кто с комитета ее дожимал. Все и погибли! Каждый помер! Каждый! Ее потом все боялись… А как помирала она потом! Ой, как помирала! К ней же родня с другой деревни приехала, выискалась, а не хотели ведь ехать, но пришлось. Кто-то ведь должен был следить за ней. А к таким, по поверьям, это еще сами чухари завещали, подходить нельзя… Нельзя к ним, иначе все это перейдет. Очень страшная сила в них, очень страшная, для многих это проклятье! Вот и не ходили к Бутораге. А она уже неделю с кровати не вставала. И в туалет под себя, и ни воды ни попить, ни поесть! А человек-то живой все же, нельзя так. Но кто пойдет к ней в дом? Кто рискнет сам? Вот люди и боялись, вот и пришлось родне ехать. Спровадить в путь, так сказать, да помочь. Вот страшно им было в доме том с ней жить. Ой, страшно, уж всего-то они не рассказывали, но белые у них лица были, ой, белые, да и бабка так орала… Так орала у них из комнаты… Никак уйти не могла… Они в комнату ту старались и не заходить… Иной раз помогут чем, и все, лишь бы не видеть. А ведь из комнаты такие крики доносились, что и на улице слышно было. Они ей и летало потом сделали… А она все равно никак… Лишь в последнюю ночь