Павел I - Коллектив авторов

Ушаков сообщил нам далее, что генерал Бенингсен был оставлен комендантом Михайловского замка.

12/24 марта между четырьмя и пятью часами утра, когда только что начинало светать, весь полк был выстроен пеший на дворе казармы. Отец Иван, наш полковой священник, вынес крест и Евангелие на аналое и поставил его перед полком. Генерал Тормазов затем громко рассказал, что случилось: что Павел умер от удара и что Александр вступил на престол; и затем он пригласил полк к присяге. Генерал Тормазов был человеком слишком новым в таком старом и верном полку, как конногвардейцы, и речь его произвела мало впечатления на солдат, и на нее не ответили криками «ура», как он того ожидал. Он затем пожелал, чтобы я в качестве дежурного полковника поговорил с солдатами. Я начал с первого, или лейб-эскадрона, в котором я служил столько лет, что знал в лицо каждого рядового. На левом фланге стоял Григорий Иванов, образцовый солдат, ростом в шесть футов. Я сказал ему: «Ты слышал, что случилось?» – «Да». – «Что же, присягнете вы теперь Александру?» – «Ваше высокоблагородие, – ответил он, – видели ли вы императора Павла действительно мертвым?» – «Нет», – ответил я. «Не чудно ли было бы, – сказал Григорий Иванов, – если бы мы присягнули Александру, пока Павел еще жив?» – «Конечно», – ответил я. Затем я обратился к генералу и громко, по-русски, сказал ему: «Позвольте мне заметить в<ашем>у п<ревосходительст>ву, что мы приступаем к присяге не по должному порядку; это никогда не делается без знамен». И затем я шепнул ему по-французски, чтобы он велел мне послать за ними. Генерал затем сказал громко: «Вы совершенно правы, полковник, пошлите за знаменами». Я велел первому пелотону[243] сесть на лошади. Григорий Иванов был фланговым и, следов<ательно>, как таковой, одним из тех, которые должны были ехать в дворец за знаменами. Я велел корнету Филатьеву (командующему пелотоном) непременно показать солдатам императора Павла.

Когда они прибыли во дворец, генерал Бенингсен в качестве коменданта замка велел им взять знамена, причем Филатьев сказал ему, что необходимо прежде показать солдатам покойника. Тогда Бенингсен воскликнул: «Mais c'est impossible»[244]. Филатьев ответил, что если солдаты не увидят его мертвым, полк отказывается присягнуть новому государю. «Ah ma foi, – сказал старик Бенингсен, – s'ils lui sont si attaches, ils n'ont qu'a le voir»[245]. И оба взвода были впущены и видели тело императора.

По прибытии знамен им отдана была обычная честь и соблюден установленный этикет; затем они были переданы отдельным эскадронам, и я приступил к присяге. Я прежде всего обратился к Григорию Иванову. «Что же, братец, видел ты государя? Действительно он умер?» – «Умер, ваше высокоблагородие!»

Заключение.

События, последовавшие немедленно за смертию Павла

Возвращаюсь теперь к 12 марта 1801 года. Как только Сергей Ильич Муханов, обер-шталмейстер, состоявший собственно при императрице Марии, узнал о том, что случилось, он поспешил разбудить графиню Ливен, старшую статс-даму и воспитательницу императорских детей, ближайшего и доверенного друга императрицы, даму большого ума и твердого характера, одаренную почти мужскою энергиею.

Графиня Ливен отправилась в спальню ее величества (это было в два часа утра). Императрица вздрогнула, и спросила: «Кто там?» – «Это я, в<аш>е в<еличест>во». – «О, я уверена, что Александра (одна из ее дочерей) умерла»[246]. – «Нет, государыня, не она». – «О, так это император». Она выскочила из постели и как была, без башмаков и чулков, побежала к двери, ведущей в кабинет императора, служивший ему и спальнею. Графиня Ливен имела только время бросить салоп[247] на плечи ее в<еличест>ва…

Между двумя спальнями (императора и императрицы) была комната с особым входом и внутреннею лестницею, и в нее был введен пикет семеновцев для того, чтобы не допустить кого бы то ни было входить в кабинет императора с этой стороны. Этот пикет находился под командою моего двоюродного брата, капитана Александра Волкова, офицера, лично знакомого императрице и пользовавшегося особым ее покровительством… <..>

Рано утром из Зимнего дворца явился посланный; если я не ошибаюсь, это был сам Уваров. «Именем императора и императрицы» он умолял вдовствующую императрицу переехать к ним…

День, последовавший за внезапною кончиною императора Павла, показал, как легкомысленна бывает городская, придворная и гарнизонная публика. Одною из главных неприятностей, в которых упрекали Павла, была его настойчивость и строгость в предписании старомодных костюмов, причесок и экипажей и подобных относительно ничтожных мелочей. Как только узнали, что государь умер, все головы причесались a la Titus[248], косички исчезли, букли обрезались, и панталоны, круглые шляпы и сапоги с отворотами наполнили улицы. Дамы также, не теряя времени, облекались в новые костюмы, и экипажи на улицах перестали смотреть немецкими и французскими attelages[249] былых времен, но тотчас появилась вновь старая русская упряжь с кучерами в национальных костюмах и форейторами на передних лошадях (что было строго запрещено Павлом); и все эти экипажи с обычною быстротою и с криками форейторов понеслись по улицам. Это движение, вдруг сообщенное всем жителям столицы, внезапно освобожденным от всех полицейских постановлений и уличных правил, действительно заставляло всех ощущать, что словно каким-то волшебством с рук их свалились цепи и что нация была вызвана из гроба к жизни и движению.

В это утро, в десять часов, мы были все на параде, и была соблюдена обычная рутина. Граф Пален держал себя совершенно так же, как и всегда.

Под конец парада нам сказали, что с Англиею заключен мир и что в Лондон, к графу Воронцову, послан нарочный с трактатом.

В тот же вечер императрица снова пошла в комнату, где лежал покойник, в сопровождении только графини Ливен и Муханова. Там, повергшись на тело своего покойного супруга, она лежала в горьких рыданиях, пока едва не лишилась чувств, несмотря на необыкновенные свои физические силы и нравственное мужество. Ее два преданные спутника наконец увели ее или, точнее, унесли назад в ее апартаменты. Подобные посещения покойника повторялись и в следующий день; приезжал и император, а затем несчастную вдовствующую императрицу перевезли в Зимний дворец, а тело императора со всем парадом было выставлено для публики.

Русский народ по природе своей предан своим государям, любовь к монарху настолько же у русских инстинктивна, как любовь пчел к своей матке. <..>

Публика вообще, в особенности же низшие классы, и в том числе староверы и раскольники, пользовались всеми случаями, чтобы выразить свое сочувствие