Под прусским орлом над Берлинским пеплом - ATSH

Ящик можно было открыть спокойно и посмотреть внутренности. И вот, Вано открыл этот ящик... — Кристоф резко замолчал, судорожно сглотнув, словно пытаясь проглотить подступивший к горлу комок скорби. Его кадык дернулся, выдавая внутреннюю борьбу. — Его разорвало. Все его внутренности... они попали на нас, — голос Кристофа дрогнул, он зажмурился, словно пытаясь отогнать жуткое видение. — До сих пор это ощущение... теплой крови на лице, — он непроизвольно коснулся щеки, смазывая невидимые брызги. — И когда вспоминаю... ощущаю металлический запах крови и пороха вокруг, — он шумно выдохнул и медленно открыл глаза, в которых застыла колючая скорбь.

— А потом? Ничего ему не было от руководства? — я с нескрываемым любопытством и жаждой подробностей впился взглядом в Кристофа.

— А что ему будет? — Кристоф пожал плечами, горько усмехнувшись. — Вано сам открыл ящик, а механизм, должно быть, заклинил. Несчастный случай, что тут скажешь? — он развел руками, но в его глазах не было ни тени сожаления. — Но мы его проучили, — в голосе Кристофа прорезались мстительные нотки. — Нам дали ферму почистить. Там хозяин умер, и животных кормили, конечно, но так, спустя рукава. Когда дадут, когда не дадут. Коровам дадут, так свиней забудут накормить, ладно, воды давали, — Кристоф поморщился, и я представил неприглядную картину запущенной фермы. — Ну и вот, кто-то из знакомых этого командира выкупил хозяйство по дешёвке. Мы весь навоз вычистили, накормили коров, подоили. Все как полагается. Командир нашёл в хозяйском доме шнапс, ну и прилабунился, — Кристоф усмехнулся, предвкушая развязку истории. — Я, ещё пару ребят, подняли его, пьяного в хлам, и утащили в свинарник. Я клянусь, что мы не имели никакого прямого умысла, — он поднял руки, как бы демонстрируя свою невиновность, но в уголках его губ затаилась лукавая улыбка, — думали, изваляем в свином дерьме и выкинем его в жижу, чтобы проучить за все его выходки. Кто ж знал, что свиньи настолько одичали без хозяина, — Кристоф пожал плечами, изображая недоумение.

— Стоим около сарая, закурили, болтаем, — Кристоф сделал паузу, затянувшись сигаретой. — И тут крик. Как резаный орал, — он передёрнул плечами, отшатываясь от неприятного воспоминания. — Ну, мы смеялись, кому приятно в таком дерьме проснуться? Представили себе эту картину. Крики стихли. Десять минут проходит, пятнадцать. Его всё нет и нет. Мы уже заждались, когда, мол, нам по шапке дадут за то, что не уследили, — Кристоф усмехнулся. — Послали туда одного, самого смелого, а он выбегает, глаза с блюдца, бледный как полотно, и говорит: "Командировы только ноги торчат, кровища везде, свиньи кишки жрут", — Кристоф замолчал, смакуя произведенный эффект.

Я уставился на Кристофа, потрясенный этой картиной. Воображение тут же выдало мне все необходимые картинки.

— И как удалось избежать наказания?

— Как-как...Надели командирские сапоги, изобразили в них пьяную походку вразвалку, дошли до свинарника, и "поскользнулись", — Кристоф сделал акцент на последнем слове, — сломали дверь, будто туша командирова пробила, и тут же починили её, чтобы свиньи не повыбегали. Остальное оставили нетронутым, — он развел руками, мол, а мы тут ни при чем. — Полиция приезжала разбираться, и другое командование, но следов убийства так и не нашли. Ни улик, ни свидетелей, ни-че-го, — Кристоф многозначительно покачал головой. — В общем, никто не знает, как на самом деле умер командир. Официально - несчастный случай. А что было на самом деле - только мы знаем да эти голодные свиньи.

Я замер, поражённый, как каменное изваяние. В висках стучала кровь, а в голове набатом звучала лишь одна мысль: "Как?". Как с такой будничной лёгкостью мой сокамерник рассказывает столь тяжёлые, кровавые вещи? Будто речь шла не о жестоком убийстве, а о прочитанной накануне книге.

— Человек привыкает ко всему, — Кристоф, заметив моё замешательство, невесело усмехнулся, словно прочитав мои мысли. — Даже к тому, к чему, казалось бы, невозможно привыкнуть. К боли, к страху, к смерти. Ко всему, — он сделал паузу, пристально глядя мне в глаза, будто пытаясь достучаться до моего сознания. — Месть приносит удовлетворение, да, особенно поначалу, когда заново и заново воспроизводятся в памяти те роковые события, что привели к ней, — в его голосе послышалась горечь. — А особенно сладка холодная месть случая. Будто ты понимаешь, что не твоими руками она сделана, а самой судьбой, — Кристоф откинулся на спинку кровати, задумчиво глядя в потолок. — Словно высшие силы встали на твою сторону. Но главное, — он снова перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнул предостерегающий огонек, — не надо позволять мести затмить твой разум и не отдавай на неё всю свою жизнь. Это неблагодарное дело. Потом, умирая, ты будешь вспоминать, что только месть была в твоей жизни, а самой её, как таковой, и не существовало, — он покачал головой, и в его глазах отразилась глубокая, застарелая печаль, словно он говорил о чем-то очень личном, о чем-то, что терзало его душу долгие годы.

Вечером, когда пришло время ужина, мы покинули нашу камеру и вышли в общую столовую. Столовая представляла собой просторное помещение с длинными сколоченными столами и лавками. Здесь царил невообразимый гул: лязг металлических тарелок, смех, громкие разговоры, приглушенный мат - все смешалось в единый звуковой поток. Кристоф, чувствуя себя здесь как рыба в воде, взял на себя роль моего наставника, терпеливо обучая меня местным, неписанным "традициям".

— Видишь ли, — начал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота, — в тюрьме есть такая штука, как общак. Это что-то вроде общего фонда, куда все, по мере возможности, скидываются на общее благо, — он обвел взглядом столовую, словно показывая масштабы этого "общего блага". — Туда можно положить деньги, чай, табак и прочие полезные вещи, которые здесь в цене, — Кристоф многозначительно кивнул. — Можно так же обменять деньги на табак и чай, если самому не хочется возиться. Общак, понимаешь, это как кровеносная система тюрьмы. Он используется и для того, чтобы подмазать администрацию, когда нужно, — Кристоф подмигнул мне, давая понять, что эта сторона тюремной жизни мне ещё откроется.

— Но стоит помнить, — продолжал он, и в голосе его прозвучала серьёзная нотка, — что далеко не всегда всё идет по справедливости. Здесь, как и везде, есть свои законы, и неписанные