Читаем вместе с Толстым. Пушкин. Платон. Гоголь. Тютчев. Ла-Боэти. Монтень. Владимир Соловьев. Достоевский - Виталий Борисович Ремизов

да что общего между стихами, прозой, литературой — целым внешним миром — и тем… страшным, невыразимо невыносимым, что у меня в эту самую минуту в душе происходит, — этою жизнию, которою вот уж пятый месяц я живу и о которой я столько же мало имел понятия, как о нашем загробном существовании. И она — то — вспомните, вспомните же о ней — она — жизнь моя, с кем так хорошо было жить — так легко — и так отрадно — она-то обрекла-то теперь меня на эти невыразимые адские муки»[134].

И все же, как бы критически Тютчев ни относился к себе, особенно в этот период жизни, он оставался всегда поэтом возвышенно-сдержанным в чувствах. Терзающие его страдания воплощались в тех или иных поэтических образах, далеких от профанации чувств и менее всего походивших на выставку показа «сердечных язв».

В стихотворении «О, этот юг, о, эта Ницца!..» трагизм внутреннего состояния души передан через сравнение с подстреленной птицей. Страдающее «Я» как бы спряталась за поэтическую ширму, и это перевело всю проблему из индивидуально-неповторимого переживания в общечеловеческий контекст жизни и смерти.

Сравнения, метафоры, символы — все это инструменты художественности, которые в руках мастера превращались в факт настоящего искусства. Прозаик Толстой и поэт Тютчев в совершенстве владели этим мастерством. Но им было ведомо еще одно таинство подлинного художества — умение создавать трагизм жизни без всякого излишнего напряжения, без ахов и вздохов, заламывания рук и моря слез. Когда во Франции впервые была опубликована сцена смерти Анны Карениной, читающая публика обвинила писателя в жестокости: красивая женщина под колесами поезда — и ни слова сочувствия, ни одной пролитой слезы. Но Анна не Госпожа Бовари. Потребовались десятилетия, чтобы по достоинству оценить мастерство Толстого при описании трагической смерти красавицы-женщины. Такой же трагизм присутствует и в стихотворении Тютчева. Толстой не мог не почувствовать сдержанности и проникновенности поэтической интонации. Восклицательный знак, быть может, есть не что иное, как свидетельство эстетического родства двух великих художников.

ТК (Тютчевское. Красота)

С. 120. «И гроб опущен уж в могилу…». 1830-е. Т.К

И гроб опущен уж в могилу,

И все столпилися вокруг,

Толкутся, дышат через силу…

Спирает грудь тлетворный дух.

И над могилою раскрытой,

В возглавии, где гроб стоит,

Ученый пастор сановитый

Речь погребальную гласит:

Вещает бренность человечью,

Грехопаденье, кровь Христа, —

И умною, пристойной речью

Толпа различно занята, —

А небо так нетленно-чисто,

Так беспредельно над землей,

И птицы реют голосисто

В воздушной бездне голубой.

Из Воспоминаний В. И. Алексеева:

«Стихов Лев Николаевич не любил. < …>

Однако он очень любил читать стихотворения Ф. И. Тютчева. Раз он привез из Москвы в подарок мне стихотворения Тютчева и особенно хвалил и часто декламировал два из них:

И гроб опущен уж в могилу, И все стоят вокруг…

Молчи, скрывайся и таи И чувства, и мечты твои…»[135]

Опущенный в могилу гроб, «тлетворный дух», привычная погребальная речь ученого сановитого пастора, занятая своими разговорами толпа. Все обыденно. Видимо, и жизнь умершего человека тоже была обыденной. Над всем этим действом простирается «нетленно-чистое» беспредельное небо, повсюду «реют птицы голосисто». Две бездны — могильная и небесно-голубая — окаймляют «бренность человечью», но живой душе легче дышать «в воздушной бездне голубой», ей ближе Красота мира.

Земное и небесное начала образуют жизненное пространство многих поэтических шедевров Тютчева. Но и у Толстого «Земля и Небо» — два полюса мироздания, соединяющая их вертикаль проходит через «ум сердца» многих героев.

«Запах полыни», зовущий князя Андрея, припасть к земле, чтобы спасти себя от смерти, и ложность гордыни, приведшей к ранению; «высокое», «серое», «постоянно изменяющееся», вечное небо и осознание раненым князем Андреем ничтожности своей гордыни и своего тщеславия перед ним.

В плену, сидя на мужицкой телеге, после сближения с христианином и крестьянином Каратаевым, Пьер сквозь уходящие после грозы тучи всматривается в далекие звезды и вдруг приходит в состояние потрясения и бунта против земных оков:

«Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Мою бессмертную душу! Ха, ха, ха! — смеялся он с выступившими на глаза слезами. <…>

Прежде громко шумевший треском костров и говором людей, огромный, нескончаемый бивак затихал; красные огни костров потухали и бледнели. Высоко в светлом небе стоял полный месяц. Леса и поля, невидные прежде вне расположения лагеря, открывались теперь вдали. И еще дальше этих лесов и полей виднелась светлая, колеблющаяся, зовущая в себя бесконечная даль. Пьер взглянул в небо, в глубь уходящих, играющих звезд. „И все это мое, и все это во мне, и все это я! — думал Пьер. — И все это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками!“» (12, 105–106).

Близок к кантианской ситуации(«звездное небо в алмазах, нравственный закон в душе») финал «Анны Карениной»: Левин, осознавая нравственный закон в душе, видит над собой звездное небо и понимает, что ничто не властно над его волей делать добро.

С. 152. «Кончен пир, умолкли хоры…». 1850. Т.К.

Подчеркнута строчка во второй строфе «С тускло-рдяным освещеньем»

Кончен пир, умолкли хоры,

Опорожнены амфоры,

Опрокинуты корзины,

Не допиты в кубках вины,

На главах венки измяты, —

Лишь курятся ароматы

В опустевшей светлой зале.

Кончив пир, мы поздно встали:

Звезды на небе сияли,

Ночь достигла половины…

Как над беспокойным градом,

Над дворцами, над домами,

Шумным уличным движеньем,

С тускло-рдяным освещеньем

И безумными толпами, —

Как над этим дольным чадом,

В черном, выспреннем пределе,

Звезды чистые горели,

Отвечая смертным взглядам

Непорочными лучами!

По тональности стихотворение близко к пушкинскому «Пиру во время чумы». Только в отличие от маленькой трагедии, где пир — вызов смерти, в стихотворении пир — апофеоз плотского существования человека. Плотское буйство вызывающе отвратительно:

Опорожнены амфоры,

Опрокинуты корзины,

Не допиты в кубках вины,

На главах венки измяты…

Сон пирующих и «ароматы в опустевшей светлой зале». Пока они спят, жизнь идет своим чередом. Проспав ее, они осознают, что слишком поздно